Он не мог себе представить, чтобы такая женщина приспособилась к жизни при коммунистах.

Он сунул фотографии в маленький кармашек на клапане на задней стороне дневника и спрятал его в пальто. Затем он встал, потёр ягодицы и ноги, чтобы привести их в чувство, и направился по широким коридорам к главной лестнице, ощущая всю тяжесть своего горя.

Он застал Ульрику сидящей на кухне, освещённой двумя свечами и читающей газету тридцатых годов. Когда он вошёл, она вопросительно взглянула на него.

«Всё в порядке», — устало сказал он. «Я выдохся. Всё кончено. Ушёл. Я больше не буду кричать».

«Проходите, садитесь. Я приготовил нам еду».

Он кивнул. Теперь его проблема отчасти заключалась в том, как быть с ней.

Горе было словно стыд. Ему было очень трудно смотреть ей в глаза.

Они молча сидели в гнезде, которое она устроила из одежды и спального мешка, и ели немного колбасы. «Я читала старую газету времён нацизма, — сказала она. — Это как открыть дверь в другой мир».

Нет ничего лучше газеты для этого, не правда ли? В каждой строчке видишь их отношение и то, что они считали само собой разумеющимся. Даже реклама о чём-то говорит.

«У меня был похожий опыт наверху». Он достал дневник и протянул ей фотографии. «Это моя мама».

«Боже мой! Она совсем на тебя не похожа. У неё маленький, капризный ротик, глаза посажены слишком близко и совсем не смешные».

Она взглянула на надпись на обороте, и он увидел, как что-то промелькнуло в ее глазах.

«О чем ты думаешь?»

Она внимательно посмотрела на него, а затем вернула фотографии на место в дневнике. «Они датированы сентябрем 1939 года — месяцем, когда британцы объявили войну». Она помолчала. «И вы нашли их в этом дневнике за 1938 год?»

«Да», — сказал он, не особо сосредоточившись.

«Тогда, возможно, она ошиблась с датой на обороте фотографии».

«Может быть», — сказал он. Казалось, это не имело никакого значения. Она была мертва, как и её сын.

OceanofPDF.com

31

Лимб

На рассвете Розенхарт выскользнул из холодных объятий Ульрики и пошёл помочиться в окно. Он посмотрел на двор, чувствуя, как бренди ударяет в глаза и в затылок, и проклинал себя, не совсем помня, почему осушил большую часть бутылки «Гольди».

Прошло две-три минуты обычного похмельного состояния, прежде чем смерть Конрада настигла его, и руки начали неудержимо трястись. Он отвернулся от окна и прислонился к стене, пытаясь распутать события вчерашнего дня: телефонный звонок Владимиру, яростный обыск дома, поиск беспорядочно разбросанных писем и фотографий матери.

От полного обморока его спас голос, эхом отдававшийся от стен двора. Какой-то мужчина размышлял о приближении машины. Он толкнул Ульрику ногой. «Вставай, у нас гости», — грубо сказал он, словно она была виновата.

Она вскочила с кровати и последовала за ним в коридор, ведущий из кухни в столовую. Розенхарт подкрался к окну. Машина всё ещё стояла там, но никого не было видно.

«Может быть, тебе это показалось», — прошептала она.

«Нет-нет, на траве свежие следы. Они не наши, потому что, когда мы вышли из машины, ещё шёл дождь. Они были оставлены сегодня утром».

«Нам лучше уйти». Едва она это сказала, они услышали, как по главному коридору за пределами столовой пробежала собака. Затем раздался голос, приказывающий ей не отступать. Им негде было спрятаться, и через секунду-другую в дверях столовой появился мужчина.

«Эй, это государственная собственность. Вы находитесь в зоне ограниченного доступа: только для уполномоченных лиц. Мы не пускаем сюда бродяг».

«Доброе утро, — сказал Розенхарт. — Сэр, позвольте вас уверить, что мы не бродяги».

Мужчина держал палку, которую опустил при звуке размеренного тона Розенхарта.

«Тогда что ты здесь делаешь?»

«Хотите честного ответа? Я осматриваю свой родовой дом. Он принадлежал семье моей матери — фон Клаусниц. Так что, можно сказать, я имею полное право здесь находиться».

Мужчина вошел в беспощадно освещенную столовую и оглядел их. На вид ему было лет семьдесят, он был одет в старую традиционную кожаную куртку с роговыми пуговицами, вельветовые бриджи и коричневые кожаные сапоги, застегивающиеся ремешком чуть ниже колена. Глаза у него были водянисто-голубые, а кожа лица обветренная, но всё ещё плотно обтягивающая славянскую костную структуру.

«Теперь всё это принадлежит государству. Имя Клаусниц здесь ничего не значит. Это название места, а не семьи». Он проницательно посмотрел на него. «Кроме того, вы не можете быть фон Клаусниц».

«Я не такой», — сказал он. «Изначально мне дали фамилию отца — фон Хут. Я сын Манфреда фон Хута».

«Если ты тот, за кого себя выдаёшь, и не просто какой-то бродяга, то тебе не повезло. Этот человек был нацистом, мясником».

«Совершенно верно, сэр, но мы не можем выбирать своих родителей».

«Это правда», — сказал мужчина, немного смягчившись.

«Вы давно знаете это место?»

«Всю свою жизнь, но с начала войны до 1950 года я был в плену в России, — он сплюнул на пол. — Шесть лет в яме, которая не годилась даже для свиней».

Розенхарт кивнул. «Я пытаюсь провести небольшое исследование. Знаете, как это бывает, когда достигаешь среднего возраста: хочется, чтобы всё объяснили. Хочется попытаться понять своё прошлое». Он достал фотографию Изабель фон Хут. «Это моя мать. Вы случайно её не знали?»

Мужчина всмотрелся в фотографию, но было ясно, что он не мог как следует разглядеть. Он покачал головой. «Да, да, я помню её. Её сердце было таким же…»

Холодно, как зимняя ночь. Я работал в поместье, прежде чем поступить на службу в 1938 году. Она была высокомерной, если вы понимаете, о чём я. Никогда ни с кем не здоровалась и ни с кем не общалась. — Он посмотрел на Розенхарта. — А ты её сын?

«Ты на нее не похожа».

Розенхарт пожал плечами. «Возможно, это и к лучшему. Ты знала женщину по имени Мария Тереза? Она работала здесь во время войны. Она усыновила меня и моего брата в 1945 году и стала нашей законной матерью».

Мужчина покачал головой. «За всю войну у меня был всего две недели отпуска домой, и, должен сказать, у меня были дела поважнее, чем приходить сюда. Я видел, что происходило на поле боя, и знал, что некоторые из тех, кто ответственен за эту бойню, роскошно обедали в этой самой комнате». Он оглядел их и снова сплюнул.

«Так ты теперь смотришь?»

«Я слежу за их работой. Кормлю рыбу в озере, слежу за тем, чтобы охота была в порядке, когда он приезжает сюда зимой. У меня есть пара ребят, которые помогут, когда понадобится».

«Здесь сейчас кто-нибудь есть?»

«Нет, они приедут только в ноябре».

«На другом конце поместья есть несколько домов. Они заселены?»

«Откуда вы знаете об этих домах? Это секретное место».

«Месяц назад я был гостем генерала Шварцмеера. У нас здесь были дела, но я только в конце своего пребывания осознал, что мы находимся в замке Клаусниц. Мне захотелось вернуться и взглянуть на него в своё время».

Говоря это, он пощупал свое пальто.

«Это звучит не очень убедительно. Вы его друг?»

«Нет, я не могу честно утверждать это», — сказал Розенхарт, надеясь, что он правильно оценил этого человека. «Честно говоря, я не друг Штази. Они ответственны за смерть моего брата две недели назад, и я не могу их простить. Я здесь, чтобы разобраться в некоторых вопросах».

«Сначала ты говоришь, что ты гость генерала, а теперь говоришь, что Штази убила твоего брата. По-моему, эти две вещи не сходятся».

«Оба варианта верны, — Розенхарт подошёл к нему. — Послушай, мы хотим остаться здесь на несколько дней. Ты не против? Никто не должен знать, что мы здесь».

Мужчина выглядел сомневающимся.

«Я могу сделать так, чтобы это стоило ваших усилий», — сказал он, доставая сто долларов.

«Меня не интересуют деньги. Меня нельзя купить». Он топнул палкой по земле, и терьер, выскочив из-за угла, взволнованно промчался перед Розенхартом и Ульрикой.

«Ты ему нравишься», — сказал мужчина, и его тон снова смягчился.

«Наверное, от нас ужасно пахнет», — сказала Ульрика, наклоняясь, чтобы поиграть с собакой. «Нам обоим не помешал бы душ». Она помолчала и посмотрела на него с лучезарной улыбкой. «Можем ли мы быть с вами откровенны, герр…»

«Фламменсбек — Иоахим Фламменсбек. Продолжайте».

«Герр Фламменсбек, нам нужно остаться здесь на некоторое время. Мой друг только что получил ужасное известие о своём брате, и ему нужны тишина и покой. Мы заплатим вам любую сумму, какую вы пожелаете, или ничего, по вашему желанию».

Мы взываем к вашей доброте и просим вас позволить нам некоторое время оставаться здесь, вне поля зрения».

«Что ты сделал?»

«Выступали за мир, свободу и демократию. Вот и всё. Мы были частью того марша в Лейпциге, и там нам пришлось нелегко. Нам нужно немного затаиться».

Он посмотрел на Розенхарта. «Значит, всё, что ты мне только что рассказал о том, что ты сын Манфреда фон Хута, было ложью?»

«Нет, это была чистая правда», — сказал Розенхарт. «Вы сочувствуете демонстрантам? Вы, наверное, слышали, что они сейчас выходят на демонстрации по всей Германии. Думаете, у них есть основания?»

Фламменсбек надул щеки и выдохнул. Казалось, он что-то взвешивал. Наконец он обратился к ним обоим: «Весной 1945 года я оказался в лагере для военнопленных на востоке — мы не знали где. Мне повезло, что я выжил, потому что многих из нас расстреляли, когда мы сдавались в плен».

И вот однажды в апреле объявили, что фюрер покончил с собой. Мы были ошеломлены, но через некоторое время начали спрашивать друг друга, что же всё-таки произошло. Столько смертей и разрушений. Миллионы погибших. И каждый…

Один из нас, с невинной кровью на руках. Что это было? Никто не мог сказать. Тогда один из нашей группы ответил, что это было ни о чём. В этом не было никакого смысла, никакого скрытого смысла. Ни о чём! Нас обманули. Немецкий народ был одурачён множеством гангстеров, такими, как твой отец. Розенхарт кивнул и посмотрел на собаку. «Тот же вопрос пришёл мне на днях. Что это вообще такое? Этот социализм? Это мнимое равенство? В ГДР нет никакого равенства. Я вижу, как они здесь живут со своими женщинами, икрой и редкими винами. Я знаю, для чего Шварцмеер использует это место. Сюда приезжают партийные боссы, трахаются, как козлы, и напиваются до беспамятства. Так что же это вообще такое?»

Я вам скажу — нас снова обманули. Нас снова обманула банда преступников.

Розенхарт мрачно кивнул. После сорока лет всё стало так просто, так легко упрощалось.

«Значит, мы можем остаться здесь?» — спросила Ульрике.

«Да, но ты должен спрятать машину, и если тебя поймают, мы с тобой ни разу не разговаривали. Я тебя никогда не видел». Он протянул руку ладонью вниз и взял деньги, не меняя выражения лица. «Ты согласен?»

Они оба кивнули.

«Есть ли охрана на территории Штази?» — спросил Розенхарт.

«Идиот по имени Дюррлих, который возомнил себя моим начальником. Он приходит раз в день. Но большую часть времени он пьян, и когда мне нужно, чтобы он не мешал, я даю ему немного своей домашней сливовицы, и он остаётся в постели. Он сейчас в Берлине, подменяет водителя Шварцмеера».

«Вот это водитель», — сказала Ульрике, улыбаясь.

«Надеюсь, он прижмёт генерала к стене!» — Его глаза заблестели, и он позвал собаку. «Убери машину, а я пойду и починю забор, который ты сломал прошлой ночью. Если бы ты поискал подольше, то нашёл бы незапертые ворота». Он ушёл, качая головой.

Позже они прошли через имение Клаусниц к убежищу Шварцмеера в лесу. Расстояние до дома составляло около двух миль, и если…

Розенхарт и представить себе не мог, что они никогда не найдут скопление дач, спрятанных среди буковых деревьев.

«Зачем вам понадобилось сюда приходить?» — спросила она, пока они высматривали признаки жизни на расстоянии в сто ярдов.

«Это единственное место, где мы можем позвонить, не опасаясь, что нас подслушают». Он заметил, как она вздрогнула от резкости его тона.

За одну ночь многое встало на свои места, хотя у него не было времени осознать это самому, кроме того, что она была так же ответственна за смерть Конрада, как и Штази. Он обнаружил, что испытывает к ней лишь сдержанное презрение.

Проникнуть в дом Шварцмеера не составило труда. Он использовал мотыгу со сломанной ручкой, оставленную у веранды, чтобы раздвинуть двери и взломать замок.

Он сразу же подошёл к телефону и, вспомнив код на эту неделю, набрал номер Харланда. Разговаривая, он слышал на заднем плане звуки офиса. Женщина жаловалась на сломанную кофемашину.

Харланд взял трубку. «Конрад мёртв», — сказал Розенхарт, едва веря своим ушам. «Операция отменена».

Последовала пауза. «Вы уверены?»

«Да, это случилось в тот день, когда я был в Берлине. Они скрыли это от меня, потому что хотели, чтобы я продолжал работать на них».

«Господи, прости меня. Как ты этому научился?»

«Мне рассказали русские. У них есть источники».

«Пожалуйста, — резко сказал Харланд. — Будьте осторожны и не называйте никаких имён или конкретных деталей. Этот разговор может быть перехвачен».

«Я не пользуюсь спутниковым телефоном. Вчера нас чуть не поймали из-за него. Этот телефон безопасен».

«Будьте как можно более расплывчаты».

«Ты должен рассказать Эльзе, что случилось», — настойчиво сказал Розенхарт. «Ты должен рассказать Эльзе и мальчикам. Понимаешь? Это твой долг передо мной. Ты должен пойти к ним».

«Конечно», — ответил Харланд.

«Это будет нелегко. Она развалится на части. Она сама страдала от депрессии, и ей будет очень тяжело это перенести. Скажи ей, что он мирно умер во сне. Постарайся облегчить ей это. И скажи, что я приеду, как только смогу».

«Конечно. Но вам лучше уйти сейчас. Вам нет смысла оставаться.

Пересекайте границу сейчас же и приводите своего друга. Я попрошу кого-нибудь встретить вас на том же месте, что и раньше.