«Как долго уже продолжается эта частная операция по раскрытию использования Штази Абу Джамаля? Была ли это идея Бирмайера?»

Она кивнула. «Почти два года прошло — с тех пор, как он лечился в Лейпциге. Бирмайер нашёл мне эту работу. Он приставил кого-то к Мише, а ему нужен был кто-то рядом с Абу Джамалем».

«Бирмайер сделал вас любовницей Абу Джамаля в Лейпциге?»

«В общем-то, хотя то, что я говорил тебе вчера вечером, было правдой. Он не способен на физическую любовь. Он не желает ничего, кроме разрушения. Он хочет оставить свой след в мире, вызвав множество смертей. Партия понятия не имела, что он делает – насколько масштабны их с Мишей планы, хотя именно партийная машина, её деньги, их вдохновение позволили ему это сделать. Бирмайер написал один меморандум Шварцмееру, но ничего не добился. Ему сказали, что это не его дело, и что он преувеличивает масштабы амбиций араба. Поэтому он решил получить доказательства, в которых никто не мог бы усомниться, шпионя за Мишей и Абу Джамалем. Поначалу он и не думал отправлять эту информацию на Запад – ты же знаешь Бирмайера; он скорее отрубит себе руку, чем поможет капиталистам. Получив доказательства, он пустил их в информационную цепочку и сумел…

Похоже, обвинения выдвигал кто-то другой. Он очень хитёр. Поэтому он так долго продержался. Но всё равно ничего не произошло. Никакого ответа. Это было весной. Так что он… нет, мы …

Мы решили, что есть только один способ остановить араба. В мае мы начали планировать, как это сделать.

«Какой смысл был в том, что Миша использовал Абу Джамаля? Почему ГДР...

Хотите вызвать такое опустошение и хаос? Ни одно коммунистическое государство не планировало ничего подобного.

«Это интересный вопрос. Я много думал об этом, потому что, ну, я социалист и не мог понять, почему социалистический режим мог связываться с таким человеком. В конце концов я пришёл к выводу, что это как-то связано с нашей технологической отсталостью, с уверенностью, что Запад вырывается вперёд, а мы отстаём. Операции, которые проводил араб, безусловно, привели бы к серьёзному кризису, особенно учитывая, что атаки планировались с таким большим перерывом. Как ни странно, я думаю, это выдаёт панику среди руководства».

«Может быть. Когда ты подумала использовать меня?»

«Позже. В начале июня». Она поднесла ему рот, чтобы затянуться сигаретой. Он поднёс её к ней, она выдохнула и закашлялась.

«Вам нужно, чтобы кто-нибудь осмотрел вашу грудь. Звучит не очень хорошо».

«Я же говорил: всё дело в загрязнении. В любом случае, нам нужен был человек, который мог бы посетить Лейпциг на законных основаниях. Бирмайер провёл небольшое исследование после того, как я вас предложил, и обнаружил, что у вас очень интересное прошлое».

«Вы хотите сказать, что он залез в мои файлы Штази?»

«Ему не удалось вытащить их все. Только тот, где говорилось, что ты был в HVA. Остальные находятся в каком-то сверхсекретном разделе. Мы гадали, почему так».

Розенхарт выкинул сигарету в окно. «Значит, ты должен был знать о Конраде; ты знал, что у меня был брат, которого однажды уже посадили в тюрьму?»

Она покачала головой. «Только когда его арестовали».

Он горько рассмеялся и отвернулся. «Ты лгал мне и об этом. Ты сказал, что впервые услышал о нём, когда кто-то задался вопросом, не...

Кинорежиссёр Конрад Розенхарт был моим братом. Ты мне сознательно солгал.

«Какое тщеславие!»

'Тщеславие?'

«Да, моё тщеславие! Я-то думал, что ты выбрал меня, потому что тебе понравилась моя внешность. На самом деле, я рад, что это неправда, потому что иначе мне было бы ещё хуже из-за Конни».

Её руки сжали руль. «Руди, я хочу, чтобы ты знал: мне очень жаль. Я хотела бы что-то сделать, чтобы изменить то, что произошло. Мне очень, очень жаль».

Розенхарт не слушал. Он видел истощённое, безжизненное лицо брата в больничном крыле Хоэншёнхаузена – образ, который запечатлелся в его памяти, когда он оглянулся, выходя из палаты. Оставалось всего четыре дня до того, как они войдут в тюрьму с поддельными документами Владимира, и в тысячный раз он молился, чтобы Конни продержалась до этого момента.

Ульрика знала, о чём он думает. «Я сделаю всё, что смогу, чтобы помочь тебе», — сказала она.

В холодном свете дня он понял, что не может доверить ей этот план.

Теперь, когда они были в бегах, а Занк не отставал, чем меньше она знала, тем лучше. Он не мог рисковать, чтобы она попала в руки Занка, зная об этом. Он сменил тему: «Два поляка — какое место они занимают?»

«Мы не знали, кто они. Этот человек в Триесте чуть не испортил все наши планы. Мы не могли ничего понять».

«Вы видели второго мужчину, высокого, возле того кафе. Вы когда-нибудь видели его раньше?»

«Нет, никогда».

«Тогда вы знали, что он поляк?»

«Нет, мне просто интересно, кто это к тебе так интересуется. А ты потом отрицал, что вообще о нём знаешь».

Розенхарт мог придумать только одно решение. Поляки были каким-то образом связаны с Владимиром. Хотя Владимир настаивал, что ничего не знал об операции в Триесте, Розенхарт теперь был склонен ему не верить. Чем больше он думал о Владимире, тем более странными казались его

Казалось, мотивы были очевидны. Его краткая проповедь о сотрудничестве Востока и Запада в борьбе с терроризмом не вполне объясняла, почему КГБ проигнорировал арест Западом Абу Джамаля. Казалось, его волновало лишь то, как бы узнать подробности плана, чтобы доложить о них начальству. Внезапно ему пришла в голову безумная идея.

«Бирмайер работает на КГБ?»

Она выглядела искренне пораженной. «Он не любит русских больше, чем американцев. Его отца они убили при обороне Берлина».

«И ты уверен, что он тебе все рассказал?»

«Да. Весь смысл, вся гениальность плана Бирмайера заключалась в том, чтобы заставить Запад сделать за него всю грязную работу. Не было бы никакой необходимости привлекать русских».

Они проехали около двадцати миль под широким саксонским небом и обогнали несколько военных грузовиков, ехавших в том же направлении, но теперь на дороге почти не было машин. Ровная, безликая сельская местность, казалось, уже смирилась с зимой. Примерно в тридцати милях от Лейпцига они заправились бензином и купили пару чашек чёрного кофе у мужчины с вислыми галльскими усами, который, увидев их лейпцигский номер, поинтересовался городскими новостями. Нет, ответила Ульрике: несмотря на слухи о насилии, они держались подальше от демонстраций.

Мужчина поздравил их за благоразумие. В стране было слишком много нарушителей спокойствия, и было бы неплохо посадить их всех на поезда и выслать из ГДР.

«Старое решение», — сказал Розенхарт, и мужчина не заметил резкости в его голосе.

Он сел за руль, и, проехав по сельской местности и опробовав несколько дорог, они нашли поворот, который показался ему многообещающим, поскольку на нём остались свежие колеи от шин большого грузовика. Он осторожно направил «Вартбург» в заросли кустарника, берёз и дикой вишни. Несколько кроликов перебежали им дорогу, и Ульрика вскрикнула, увидев в подлеске мелькнувшую белую заднюю часть оленя. Дорога перед ними постепенно поднималась к холмику, окружённому деревьями. Они свернули направо, затем налево и мельком увидели часть деревянной крыши. В этот момент он остановился и развернул машину в том направлении, откуда они только что приехали. Они вышли и, пройдя сквозь деревья, подошли к вершине холма, остановившись, чтобы прислушаться.

Они прошли несколько раз, прежде чем достигли плато, поросшего мёртвой травой, перед фермерским домом. Это пространство было окружено деревянным забором, а на южном конце стояли ржавые железные ворота, висящие во двор на одной петле. По следам шин и примятой траве они поняли, что здесь побывало несколько машин.

Розенхарт обернулся на три четверти круга, чтобы посмотреть на дороги, ведущие к ферме. Они шли с четырёх сторон, одна из которых – из большого букового леса, граничащего с поместьем на юго-западе. Важно было то, что каждая дорога была скрыта от других. Если бы они были бдительны, у них был бы отличный шанс сбежать, если бы их там загнали в угол.

Сам дом был в худшем состоянии, чем запомнил Розенхарт по своему ночному визиту. Окна прогнили, а крыша в нескольких местах выглядела готовой обрушиться. Они проникли внутрь, открыв задвижку походным ножом. На нём были видны следы не только недавнего пребывания команды Харланда, но и более раннего. Кто-то жил здесь ещё год или два назад, судя по старым упаковкам с едой на полках, которые явно были потрошены мышами. Они вытащили из машины еду и кое-какие другие вещи, а затем спрятали их в кустах недалеко от дороги, ведущей в буковый лес. В этой части страны не было дождя, и Розенхарт предложил приготовить еду на открытом воздухе, а не топить печь в доме. Так он мог следить за количеством дыма. Он развёл костёр из сухих хвороста, найденного сбоку дома, и они сели на старую скамейку, выпив бутылку пива и осушив несколько банок, которые разогрели на сковородках. Розенхарт разгонял дым, раздувая его куском доски.

Он прекрасно знал, что Ульрика всё ещё многое от него скрывает, но, если только это не имело прямого отношения к Конраду, его это не интересовало. Сейчас единственное, что имело значение, – это забрать документы у Владимира, добраться до Берлина и передать их британцам. Он коснулся её плеча, затем взял её подбородок в руку, чтобы повернуть её лицо к себе.

«Я оказался в странном положении, — сказал он ей. — Я влюбился в человека, который солгал мне о самом важном в моей жизни». Он остановился и посмотрел ей в глаза, пытаясь понять глубину её обмана. «Соври мне ещё раз, Ульрика, и я не буду отвечать за свои действия. Если тебе известно что-то, имеющее отношение к Конраду, я хочу услышать это сейчас».

Она покачала головой и сказала, что больше ничего не произошло. Минуту-другую молчания она указала на маленькую розовую птичку, которая взмыла в воздух.

из кустарника под холмом и расположился на верхушке рощи орешника неподалеку.

«Самец чечевицы», — сказал он. «В ближайшие несколько недель он пролетит через Украину и Иран в Индию».

«Вы мигрируете в другую сторону».

«Я хочу, чтобы ты пошёл со мной».

«Возможно, однажды, когда не будет ограничений на поездки. Но я остаюсь здесь. Я хочу довести это до конца. Прошлая ночь была только началом. Мы должны продолжать действовать».

«Но, Ульрике, ты в бегах. Не за мелкий проступок, а за шпионаж. Это обязательная смертная казнь. Шпионы даже не предстают перед судом. Избив тебя и получив всё, что хотели, они тебя убивают. Последнее, что ты почувствуешь, – это дуло пистолета за ухом. Долю секунды спустя пуля входит в твой мозг. Затем они сжигают твоё тело, а пепел выбрасывают в канализацию. Ты уничтожен, ты больше не в позоре государства».

«Не надо, Руди».

«Вам, доверенному информатору и бывшему сотруднику Штази, уготовано самое жестокое обращение. Потому что вы предали не просто ГДР, а государство в государстве — Министерство государственной безопасности».

Она была взволнована, её щёки пылали. «Похоже, вы не понимаете, что произошло вчера вечером. Это начало конца. Люди выйдут на демонстрации по всей ГДР, потому что не только в Лейпциге ненавидят систему. Такие группы возникают в каждом городе. У нас есть с ними связи».

«Если это правда, у тебя есть ещё одна причина поберечь себя, пока Хонеккер не уйдёт. Но это может занять месяцы, а может, и годы. Пойдём со мной на Запад, когда я заберу Конрада. Теперь, когда у них есть араб, тебя встретят как героя. Это значит, что тебе найдут квартиру, работу и дадут денег. Они уже приютили Эльзу и детей». Он достал бумажник и показал ей фотографию, которую ему дал Харланд.

«Сыновья похожи на тебя», — сказала она.

«Это неудивительно. Мы с Конрадом — одинаковая пара. Вернее, мы были одинаковыми. Он похудел и выглядит старше, чем я сейчас. Но мы найдём ему лучшее лечение и посмотрим, сможем ли мы вернуть его в прежнее состояние». Он почувствовал эмоции в своём голосе и отвёл взгляд.

Начал накрапывать дождь. Они зашли в дом и выпили пива за столом, глядя через открытую дверь на дождь и разговаривая с неожиданной для обоих непринужденностью.

Позже Розенхарт заметил в углу кухни газовые баллоны, поискал, что к ним подойдёт, но ничего не нашёл. Он возился со старой чугунной плитой, пытаясь разжечь её, когда наступит ночь, и дыма не будет видно. Оба следили за рельсами и дорогой через поля к северу от них. По этой дороге проезжало очень мало машин, и в полях не было никаких признаков жизни. Они были одни и могли оставаться незамеченными следующие несколько дней. Он знал, что ему придётся выйти из укрытия, чтобы позвонить Владимиру и Харланду, но пока не было нужды двигаться. Когда выглянуло солнце, подарив им тёплый осенний день, они сели перед домом, и он выстрогал из конца орехового полена грубоватую птичку, которую и подарил ей.

В их фермерском доме всё ещё было электричество, но светильники были украдены, вместе с матрасом с кровати, раковинами и унитазами. Даже краны были сняты, а трубы запломбированы. Но из крана хлестала вода снаружи, и, используя её, они приготовили пасту с соусом из сыра и грибов, которые она высушила и законсервировала в старой жестяной банке. Они выпили одну из двух бутылок вина, которые у них были, и подняли тост за недавние события. Она села на их импровизированную кровать, состоявшую в основном из спального мешка Розенхарт и кое-какой одежды, и начала раздеваться в свете из открытого жерла печи. Розенхарт наблюдала за ней, затем последовала её примеру, опустилась на колени и обняла её, снова увидев в её глазах удивление, смешанное с неуверенностью.

Они проспали до полуночи, когда оба проснулись от звука телефона.

– не привычный им звонок, а электронная трель, доносившаяся из-под лестницы. Розенхарт натянул брюки и пошёл с фонариком на разведку. Он нашёл в шкафу под лестницей громоздкий белый телефон, взял трубку и прислушался.