Она взглянула в сторону дома. Там всё было тихо. «В институте, где я работаю, есть профессор. У него связь с одним из высокопоставленных членов партии — Эгоном Кренцем, человеком, который, как говорят, станет преемником Хонеккера. Они близки. Профессор как раз сейчас едет в Берлин, чтобы доказать, что применение военной силы будет контрпродуктивным».

«Ради Бога, не будьте наивными. Если партия хочет показать пример в Лейпциге, мнение провинциального учёного не перевесит Эриха Мильке и 80 000 сотрудников Штази. Он мог бы сделать это своими людьми, если бы захотел».

Она положила руку ему на колено. «Послушайте, профессор предложил Центральному комитету альтернативный план, который предполагает уступки. Кренц внимательно выслушает его, потому что оба они большую часть своей профессиональной жизни занимались молодёжными программами. Они знают, о чём говорят. И профессор понимает, насколько сильное сопротивление здесь».

«И всё это рухнет при первом же залпе. Кстати, что мешает вам узнать эту информацию по телефону?»

«Здесь? По телефону? Не глупите. Мой контакт должен приехать сюда лично под условленным предлогом. Тысячи и тысячи людей зависят от этой информации, хотя сами об этом не знают. Поэтому, повторяю, я инициировал эту операцию и буду решать, когда они начнут действовать в отношении араба».

Он пожал плечами. «А как вы нам сообщите?»

«Я оставлю белое полотенце на спинке стула. Только тогда они смогут двигаться. Понятно?»

Он кивнул.

«А потом, Руди, я встречу тебя у дверей церкви. Там найдутся места для нас. А теперь иди».

Она смотрела на него несколько секунд, затем выпрямилась и подошла к открытому окну, стряхнула росу с туфель и вошла в дом.

Он подождал немного, затем отполз обратно в кусты и, используя ствол сирени, перелез через забор и спрыгнул вниз.

Поднявшись на ноги, он поднял взгляд. В понедельник, 9 октября, над Лейпцигом занимался рассвет. Стояла умеренная облачность, и температура была чуть выше обычной для этого времени года. Обычное начало обычного осеннего дня в ГДР. Жители Лейпцига отправлялись на работу; из одной-двух труб уже поднимался дым, и, когда он крадучись пробирался через парк, в неподвижном, слегка пахнущем серой воздухе до его ушей доносился лязг и визг трамваев.

После опроса Розенхарта Роберт Харланд вернулся в кузов грузовика и сел рядом с одним из членов команды BND. Мэйси Харп и ещё один

Западный немец сидел впереди в комбинезоне и курил. Они общались с Харландом через отверстие, пробитое в задней стенке каюты, но большую часть времени молча ждали, слушая, как наблюдатели перекликаются со своих позиций вокруг парка и с дальней стороны виллы. Огромное наращивание сил полиции и армии вокруг города мешало им оставаться на одном месте. Харланд опасался, что в случае масштабного насилия город будет полностью заблокирован, и что им не удастся уехать вместе с Абу Джамалем.

К трём часам дня от него всё ещё не было вестей, и они начали опасаться, что он останется в больнице на ночь. Харланд воспользовался зашифрованным спутниковым телефоном, чтобы передать свои опасения в звонке, который был переключён через Центр правительственной связи в Челтнеме в немецкий отдел Секретной разведывательной службы в Лондоне. На другом конце провода были Майк Костелло и человек по имени Эпсли из Управления по Ближнему Востоку SIS. Оба настоятельно рекомендовали ему не торопиться.

«Ты уже дошел до реки и еще не закинул удочку», — сказал Эпсли.

Это вызвало ворчливый комментарий Мэйси Харп: «В Сенчури-хаусе считают, что в мире нет ничего, что не выиграло бы от применения рыбацкой метафоры».

Двое сотрудников БНД просто покачали головами.

В четыре часа наблюдатели сообщили, что на вилле появилась посетительница – молодая женщина в платке и тёмном плаще. Она подошла к двум сотрудникам Штази у входа и предъявила своё удостоверение личности. Харланд понял, что это, должно быть, связной Кафки.

«У Кафки есть чертовы яйца, и он делает это прямо у них под носом, в конспиративной квартире Штази».

Вскоре женщина поспешно ушла. В окно было видно, как Кафка поднял телефонную трубку, поговорил несколько секунд и положил трубку. Затем она надела пальто и выключила свет. Минуту-другую спустя её видели на улице, спешащей к центру Лейпцига.

«Бл*дь, блять, блять», — сказала Мэйси Харп. «Никакого белого полотенца, никакого чёртова араба».

«Мы могли бы также пойти и присоединиться к их чертовой мирной демонстрации».

Последовал второй поспешный разговор с Лондоном, в ходе которого было решено, что единственный выход — ждать. Майк Костелло сообщил, что по разным данным, в городе освобождаются больничные койки в связи с большим количеством пострадавших. Это может означать, что Абу Джамалю придётся отказаться от своей койки.

Харланд повесил трубку. Было 16:20.

Середину дня Розенхарт провёл, разговаривая с Куртом Бластом и куря слишком много, во вред себе. В полдень, выпив несколько кружек пива, Курт вскочил и начал рыться в своей коллекции пластинок. Он выбрал коробку с «Рождественской ораторией» И. С. Баха и показал её Розенхарт.

«Это уместно по двум причинам», – сказал он, держа конверт с пластинкой в своих длинных, тонких пальцах, словно это была тарелка с едой. «Во-первых, исполнилось двести пятьдесят пять лет с тех пор, как эта пластинка впервые прозвучала здесь, в Лейпциге. Во-вторых, и это самая важная причина, Бах не отдавал предпочтения ни одной из двух крупных церквей: он написал Ораторию для обеих. Первая часть была исполнена рождественским утром в церкви Святого Николая, а после полудня – в церкви Святого Фомы. Вторая часть была исполнена утром двадцать шестого декабря в церкви Святого Фомы и повторена днём в церкви Святого Николая».

«Впечатляет», — сказал Розенхарт, снова задумавшись о том необыкновенном человеке, с которым он оказался рядом.

«Бах попеременно выступал в двух церквях до 6 января, праздника Богоявления, когда последняя партия была исполнена в церкви Святого Николая».

Он бросил взгляд на Розенхарта, и глаза его заиграли от удовольствия. «Я вижу Баха, спешащего между двумя церквями со своими помощниками в разгар зимы – земля покрыта снегом, певчие скользят в стихарях, музыканты и певцы придерживают парики, а инструменты несут слуги в гетрах».

Он остановился, поставил первый диск на проигрыватель и наклонился, чтобы сдуть пыль с иглы. «Церковь Святого Николая была настоящим центром всего, ведь это, конечно же, церковь Рождества. Ну, вы знаете, церковь Святого Николая?»

У него была склонность читать лекции своим слушателям, и Розенхарт признавал это в себе. «Вы много обо всём этом знаете», — сказал он.

«Немного. Но теперь вы видите, насколько это важно! Сегодня вечером обе церкви будут объединены. Более того, все главные церкви будут открыты, чтобы как можно больше людей смогли посетить молитвы о мире». Он поставил иглу на пластинку, и «Оратория» началась с припева: « Встречайся, ворчи, auf, preiset die Tage — Радуйтесь христиане, хвалите эти дни.

Они выслушали первые две части, прежде чем выйти из дома и быстрым шагом направиться к автобусной остановке. По дороге Розенхарт заметил телефонную будку и набрал номер Владимира в Дрездене. Ответил русский, но это был не Владимир. Не дожидаясь соединения, он сказал: «Это Руди. Всё происходит сегодня вечером в Лейпциге. Понимаете?» — и повесил трубку.

Они сели на автобус, прибыли к больнице на юго-востоке города в 15:30 и направились к Георги-Рингу, дороге, опоясывающей сердце Лейпцига. Курт постарался смягчить свой внешний вид, надев чёрное пальто, которое закрывало голенища сапог. Он также выбелил дюйм своего могикана и вынул несколько серёг из ушей. И всё же он привлекал к себе странные взгляды, и было очевидно, что некоторые из молодых солдат, выстроившихся в переулках, хотели научить его порядку и самодисциплине. Розенхарт предложил подождать до четырёх, прежде чем пересечь кольцевую дорогу и направиться к церкви.

Они стояли на углу улицы, где к ним присоединился мужчина, прижимавший к уху небольшой транзисторный приёмник. Он опустил приёмник, чтобы они могли слышать ежечасный выпуск новостей. Заявление сделали некоторые деятели культуры партии, такие как руководитель оркестра Гевандхаус Курт Мазур и артист кабаре Бернд Лутц Ланге, оба из которых, казалось, имели вес в глазах Курта Бласта. Ведущий дважды, с нарочитой беспристрастностью, зачитал совместное обращение. «Мы полны обеспокоенности развитием событий в нашем городе и ищем решение. Необходим свободный обмен мнениями о продолжении социализма в нашей стране».

Именно поэтому нижеподписавшиеся обещают всем использовать всю свою силу и авторитет для обеспечения проведения этого диалога в Лейпциге и с нашим правительством. Мы настоятельно призываем вас проявить осторожность и осмотрительность, чтобы этот диалог мог состояться.

Розенхарту это показалось неловким заявлением, с почтительной сдержанностью висящим где-то между поддержкой и осуждением

Kampfgruppenhundertschaft – вооружённые отряды рабочего класса, призывавшие к жестокому подавлению в одной из газет. И всё же поразительно, что подобное звучало по государственному радио; ещё несколько недель назад это было немыслимо. Он вслух задался вопросом, обратилась ли партия к либеральному и уважаемому Мазуру, или это была его идея.

Курт Бласт сказал, что это, должно быть, предложение Мазура: партия была слишком глупа, чтобы подумать об этом.

Они подождали до 4.15, слушая радио, затем двинулись в сторону церкви.

Дело было не только в отсутствии шума в час пик (автобусы и трамваи были остановлены) или в массовом присутствии сил безопасности; в Лейпциге было что-то совершенно иное, что Розенхарт сравнил с внезапным скачком атмосферного давления или той особой тяжестью, которая заставляет птиц замолчать перед грозой. Люди, направлявшиеся к церквям, очевидно, собрали в кулак всю свою смелость, многие оставляли семьи, не зная, вернутся ли они через несколько часов.

Гораздо большую часть составляла молодёжь, но даже несмотря на это, акт сопротивления государству был серьёзным шагом. Они были угрюмы, но в то же время беззаботны, потому что было ясно, что сегодня вечером что-то решится, что исход, тот или иной, неизбежен.

Они добрались до церкви, дважды уклонившись от сотрудников Штази в штатском, требовавших предъявить удостоверения личности, и протиснулись сквозь толпу у входа, где увидели Ульрику, стоящую прямо внутри, которая жестикулировала и пожимала плечами группе мужчин. Её глаза загорелись, когда она увидела его. Она продолжала говорить ещё несколько минут, затем прервалась, приложив руку к губам и пожелав всем удачи и мира. Не в первый раз Розенхарт ощутил её способность включать другую часть себя.

«Всё кончено», — сказала она, когда они поспешили подняться по лестнице, впиваясь пальцами в его руку. «Разве ты не видишь? Всё подходит к концу».

Он промолчал, потому что не поверил ей. Но он улыбнулся, словно давая понять, что смиренно, и посмотрел ей в глаза. Они штурмовали виллу? Или араб всё ещё в безопасности на больничной койке? Она покачала головой, словно давая понять, что всё, что он хотел узнать, придётся отложить на потом.

Они поднялись на первую галерею, и когда они расположились на красивых старинных расписных скамьях, она высунула голову из-за парапета. «Смотрите,

Там собрались все члены партии. Они здесь с двух тридцати.

Вот почему мы не можем сидеть сложа руки».

«Что произойдет?» — прошептал Розенхарт.

Она наклонилась к нему, окинув взглядом собравшихся на верхней галерее. Он учуял запах её волос.

«Мой информатор говорит, что Кренца убедили эти доводы. Они уверены. Но ходят слухи, что приказы всё равно отдал министр государственной безопасности. Возможно, они были отменены, но мы не знаем наверняка. Нам известно, что все сотрудники Штази имеют при себе оружие, и что вооружённые резервы должны быть наготове, чтобы их можно было применить в любой момент».

Он придвинулся ближе, чтобы говорить ей прямо на ухо. «А как же араб?»

«К моему отъезду он ещё не вернулся, так что, полагаю, твоим друзьям придётся подождать или отложить всё на потом. Но это уже не наша проблема, не так ли? Мы сделали всё, что могли. Я привёл их к нему. Знаю только, что больше никогда не увижу эту виллу изнутри. Эта часть моей жизни закончена».

«Я рад», — сказал он. Она обманула его насчёт присутствия Абу Джамаля в Лейпциге и своего ухода за ним. Что ещё она скрывала?

Насколько он мог доверять этой женщине?

Все взгляды обратились к началу, и внезапно в собрании воцарилось спокойствие, когда один из двух пасторов встал, поприветствовал переполненную церковь и начал читать: «Иисус сказал: „Блаженны нищие“, а не „Счастливы богатые“. Иисус сказал: „Любите врагов ваших“, а не „Долой противников ваших“. Иисус сказал: „Многие, кто теперь первые, станут последними“, а не „

«Все остается по-прежнему».

Розенхарту это показалось несколько простоватым, но именно в этом заключалась суть протеста. Удовольствие от наблюдения за партийными чиновниками, вынужденными его слушать, легко компенсировало любые сомнения относительно этих чувств. Последовали молитвы.

Призыв к спокойствию от Курта Мазура и партии был зачитан. На втором слушании Розенхарт задался вопросом, не содержал ли он зашифрованного разрешения на демонстрацию. Возможно, за кулисами происходил диалог, в котором голос народа постепенно брал верх.

Именно об этом говорил проповедник по имени Венделл. «Реформы произойдут, если мы позволим духу мира, спокойствия и терпимости войти в нас. Дух мира должен выйти за пределы этих стен. Будьте очень осторожны и не грубите полицейским. Будьте осторожны, не пойте песни и не скандируйте лозунги, которые могут спровоцировать власти».

«Это может сработать», — подумал Розенхарт.

В 17:10 один из наблюдателей с дальней стороны виллы сообщил, что подъехала машина, и мужчине в пальто помогли сесть с переднего сиденья. На нём была кепка, под мышкой он нёс газеты и папку. Медсестра проводила его внутрь и пробыла там около получаса, за это время она приготовила ему сэндвич и поставила его на стол со стаканом молока.