«Они наверняка подозревают, что он собирается бежать».

«Они постоянно подозревают всех. В этом и есть суть Штази».

«И всё же, это может быть тебе на руку, Бобби. Это значит, что твой приятель должен вернуться на Восток, если его брат в тюрьме. А если он вернётся , ему придётся работать на тебя. У него нет выхода».

«Да, но он будет рисковать не только своей жизнью. Возможно, жизнью и его брата, что усилит давление. Так люди совершают ошибки».

«Мне кажется, он из тех, кто может всё выдержать. Сильная осанка. Сильная осанка. Сидя там, он похож на чёртового принца».

«Да, именно поэтому они использовали его в качестве агента в семидесятых».

Наконец, двое немцев привлекли внимание метрдотеля и были проведены к единственному свободному столику, ближайшему к проходу.

«Чёрт, — сказал Харланд. — Значит, им придётся пройти мимо них на выходе».

«Всё будет хорошо», — пробормотал Грисвальд. «У них всё хорошо». Он помолчал. «Расскажи мне о брате».

«Они однояйцевые близнецы. Наш друг сделал себе имя как историк искусства. Он не влип в скандалы, если не считать редких скандалов – чужие жёны и всё такое. Брат – диссидент. Он сидел в тюрьме, в том числе в Баутцене и Хоэншёнхаузене».

« Высокие, красивые дома », — сказал Грисвальд. «В чем заключалось его преступление?»

«Сотрудничество с демагогическими и враждебными элементами — что-то в этом роде. Он кинорежиссёр. Когда он вышел на свободу после отбытия наказания в Ростоке, его членство в профсоюзе кинематографистов было аннулировано. Больше мы о нём ничего не знаем».

Прошло четверть часа, в течение которых они слушали, как Розенхарт рассказывал о своей жизни в разъездах между Лейпцигом и Дрезденом, а Джесси – о лекции, которую он должен был прочесть на следующий день. Разговор шёл довольно бодро. Затрещало радио, и Кат Эвосет, спрятавшийся в фургоне неподалеку от канала, сказал: «Ты смотришь туда? Один из этих бродяг идёт к ним».

Харланд повёл лицом вверх и вниз по решётке. Он увидел худощавого мужчину средних лет в рубашке с расстёгнутым воротом, направлявшегося к столу.

«Господи», сказал Грисвальд.

Розенхарт положил свою руку поверх её. «Сейчас мы соединимся». Затем он взял её подбородок в руку и наклонился, чтобы поцеловать.

«Это хорошо», — сказала она, глядя ему прямо в глаза и улыбаясь. «У тебя это неплохо получается».

«Спасибо». Она была не первой, кто это сказал.

Мужчина стоял всего в нескольких футах от них. Он замешкался и вытянул шею, словно не совсем уверенный, что узнал её, затем, видимо, удостоверившись в своей правоте, подошёл к столу. «Аннализ!» — воскликнул он, смущённо поклонившись. «Аннализ Шеринг, это действительно вы?» Он заговорил по-английски. «Не может быть!»

Она посмотрела на него с открытым недоумением. «Извините... мы знакомы?»

«Комиссия в Брюсселе! Да, это вы . Вы меня не помните?»

Ханс Хайзе из Бонна. Мы работали в одном подразделении в DG8, Генеральном директорате по развитию. Мой кабинет был рядом с вашим. — Он снисходительно посмотрел на неё.

Она внимательно посмотрела на него, затем взглянула на Розенхарт, которая вежливо улыбнулась. «Извините, я просто не могу вас вспомнить. Какой офис, вы сказали?»

«Дирекция по развитию под руководством голландца Яна ван Остаде.

Ты, конечно, помнишь?

«Я, конечно, его помню, но простите меня, я…» — она покачала головой. «Извините, это, должно быть, покажется вам грубым, но я не помню вашего лица».

Он выглядел обеспокоенным. «Но вы же наверняка помните моё имя. Хайзе — Ханс Хайзе. Мы встречались на вечеринках у английской пары Рассел-Смитов. Я тогда был женат. Мою жену звали Марта. Возможно, вы её помните. Летом мы с Рассел-Смитом ездили на конное шоу за город».

«Его звали не Ян ван Остаде, — сказала она. — Его звали…»

«Уго ван Остаде, — сказал Розенхарт, с улыбкой глядя на Хайзе. — Ты познакомил меня с ним в ресторане. Кажется, это было в Ле- Скиния . Он был пьян, насколько я помню.

Она повернулась от Хайзе к Розенхарту, и под ее улыбкой читалось облегчение.

«Да, именно так. А Уго заменил Пьер Лабуле».

«Лабуле?» — спросил мужчина, положив руку на спинку ее стула и подняв взгляд, словно небрежно пытаясь вспомнить Лабуле.

«Разве не он заигрывал со всеми женщинами в Комиссии?»

«Именно так», – подумал Розенхарт. Он сам подал отчёт начальству, намекая, что Лабуле легко поддаётся шантажу. Теперь этот подонок из Штази пересказывает ему это, используя его отчёт, чтобы проверить личность женщины.

«Знаешь, — сказала она, сложив пальцы под подбородком, — я помню всех в том кабинете. Теперь я их всех вижу. Где ты сидел? Не справа, потому что там были итальянец и испанец. Как их звали? Может быть, ты помнишь. Карло и...?»

Она играла с ним по его же правилам. Хайзе раскрыл объятия, словно давая понять, что от него нельзя ожидать, что он всё запомнит.

«А слева, — продолжила она, — были секретари и исследовательская группа. Возможно, вы входили в исследовательскую группу?»

Хайзе помедлил. «Нет... Мой стол стоял не совсем там».

«Но где же тогда?» — спросила она. «Не в кабинете ли директора?»

«Нет, дальше по коридору».

Она нахмурилась и покачала головой. «Это невозможно».

«Что ж, возможно, она вспомнит о вас позже», — услужливо сказал Розенхарт. «Мне следует объяснить, что мы видимся впервые за пятнадцать лет. Может быть, одного призрака из прошлого сегодня вечером будет достаточно, а?»

Мужчина выпрямился. «Извините, что прерываю. Приятного аппетита ».

Он кивнул им обоим, прежде чем отойти к своему столику, где изобразил недоумение и неловкость перед своим соседом по столу, молодым человеком с заметно бледным лицом и в очках с тяжелыми стеклами.

«Спасибо», — сказала она. «Теперь я понимаю, что это для тебя значит».

«А вы?» — спросил Розенхарт себе под нос. «Вы действительно знаете, что только что произошло? Я имею в виду, действительно?»

«Да. Ты поддержала мою идентичность как Аннализы, так что теперь ты предана делу».

«Ты понимаешь это умом». Он снова поднёс руку к её лицу, жест, который позволил скрыть выражение его собственного лица от людей на другом конце понтона. «Я выслушаю, что скажет ваша сторона, но…

Они должны дать мне гарантию, что не сделают ничего, что могло бы поставить под угрозу жизнь моего брата. Это условие моего сотрудничества. У него двое детей.

Если что-то пойдет не так, детей у него и матери заберут навсегда. Вам это ясно... и вашим сообщникам?

Она кивнула. «У меня есть свои дети», — сказала она.

«Да, но если вы не жили на Востоке, вы не сможете оценить жестокость Штази. Враг государства — диссидент, шпион или просто какой-нибудь панк в Пренцлауэр-Берге — должен быть побеждён ненавистью. И это не просто вопрос сентиментов, понимаете, а долг, который требует от каждого офицера уничтожить врага государства таким способом, который рассчитан на то, чтобы причинить ему наибольший вред. Вы знаете о чекистах в России?»

«На самом деле да. Я изучал советологию в университете. ЧК...

Комиссия по борьбе с контрреволюционным саботажем и спекуляциями. Мне всегда нравилась идея борьбы со спекуляциями.

«Ну, ты же знаешь, что Штази следит за ЧК. Они специализируются на институциональной мстительности, формализованной ненависти к приказу, который даже ты не можешь понять. Если это означает отнять детей у женщины, у которой уже был один нервный срыв, они это сделают. Если это означает, что у моего брата будут новые проблемы с сердцем, они это сделают». Он опустил руку и посмотрел на неё. «Ошибок быть не может. Пока мы не выберемся из этого ресторана, ты должна делать то, что я говорю. Помни, я знал Аннализ. Я знаю, как она повела бы себя в этой ситуации. Ты должна следовать моему примеру».

«Я понимаю, что ты говоришь, но тебе действительно пора перестать показывать это выражением своего лица».

Они продолжили трапезу, выпив больше, чем следовало, и время от времени громко смеясь. Вскоре после одиннадцати ветер переменился. Вместо морского бриза с гор потянуло куда более прохладным воздухом, от которого маленькие лодки и шлюпки, пришвартованные у берега канала, сталкивались друг с другом. Понтон начал дрожать и натягивать цепи, которыми он был прикреплён к борту и дну канала. Розенхарт заметил первую вспышку молнии вдали, в горах. «Вот вам и настоящая погода, о которой можно поговорить», — сказал он.

Она обернулась, чтобы поймать второй удар, осветивший пейзаж грозовых облаков. В этот момент Розенхарт придвинул свой стул ближе, чтобы иметь возможность…

Положил руку ей на плечо. Он откинул волосы с её уха, что-то настойчиво прошептал и посмотрел ей в глаза, чтобы убедиться, что она всё поняла. Затем он отодвинул стул и взял бокал вина, всё ещё улыбаясь.

«Твои друзья поймут, что происходит, — сказал он. — Им нельзя показываться на глаза».

Она кивнула и прошептала себе в лацкан: «Надеюсь, ты всё это слышал. Мы поссоримся, и я ухожу».

Через полминуты она выпрямилась на стуле и опустила стакан. «Ты совсем не изменился, Руди. Ты использовал меня, а потом бросил много лет назад, не подумав ни о моих чувствах, ни о том, как я справлюсь, когда тебя не станет. А теперь ты снова хочешь, чтобы я делала за тебя грязную работу. Где гарантия, что ты не бросишь меня, когда получишь желаемое? Я же человек, у которого есть чувства. Тебе это в голову не приходило, правда? Я не могу снова быть использованной таким образом. Я не буду. Я говорю тебе, я не буду!»

Она начала говорить тихо, но теперь ее голос повысился.

Розенхарт похлопал рукой по воздуху перед собой, чтобы успокоить её. «Эй, эй. Ты хочешь, чтобы весь ресторан услышал?» Он смущённо улыбнулся и обвёл столы на понтоне. «Послушай, мне жаль. Ты же знала, что обстоятельства были тяжёлыми. Я не мог поступить иначе. Пожалуйста, Анна, будь благоразумна».

«Пока ты не признаешься, что сбежал вместо того, чтобы повести себя как мужчина».

К этому времени она полностью завладела вниманием посетителей, которые уже перестали беспокоиться о надвигающейся буре и с нескрываемым удовольствием смотрели в их сторону. Она отвернулась, дрожа и, очевидно, сдерживая слёзы гнева, затем, словно что-то уладив, наклонилась и ударила его пощёчину. Стакан Розенхарта выпал из его руки, пролив ему на колени. Она резко повернулась и, бросив через плечо последнее оскорбление, в негодовании направилась к трапу.

Через несколько секунд гроза возвестила о своем приближении к центру города раскатом грома, что значительно добавило мелодраматичности сцене.

Электроснабжение не справлялось с перепадами напряжения: свет дважды загорался и поочередно гас, словно переключались выключатели. Из переулка, погруженного в средневековую тьму, доносились восторженные возгласы. Розенхарт нащупал бокал и наполнил его остатками вина, промочив руку.

Примерно через пять минут кто-то сел в кресло напротив него. «Ты облажался, Розенхарт. Генерал будет недоволен». Это был Хайзе, прошипевший на него из темноты.

Розенхарт поставил стакан и попытался зажечь погасшую свечу. «Что я мог сделать после того, как ты напугал её всей этой ерундой про Комиссию? Она знала, что ты её проверяешь, и обвинила меня в участии в операции по её поимке. Где, чёрт возьми, полковник Бирмайер?»

«Где твой микрофон? Почему он не работает?»

«Возможно, вы не заметили, но меня бросили в воду. Он вернулся в отель. Вы должны были понимать, что он будет испорчен, и я потеряю связь».

Свеча вспыхнула. Розенхарт увидел, как Хайзе откинулся на спинку стула. «Полиция была в отеле. Естественно, мы не могли к вам подойти. Ладно, неважно. Полковник говорит, что вы должны пойти за ней».

«Как? Я даже не знаю, где она остановилась».

«Вы не подумали спросить у нее название ее отеля?»

«Ну, она вряд ли собиралась мне рассказывать после того, как ты объявил о своём присутствии. Ты выдал свою игру, Хайсе, или как там тебя зовут. Она знала, что ты её проверяешь. Она обвинила меня в том, что я привёл тебя сюда. Она в отчаянии. Говорит, что я её предал».

'Что вы сказали?'

«Я сказал, что понятия не имею, кто ты, черт возьми, такой, но она мне не поверила.

«Это ты облажался, а не я».

«Ты проявишь больше уважения, если будешь знать, что для тебя хорошо. А теперь иди и помирись с ней. Это приказ».

Розенхарт наклонился вперёд: «Слушай, ты, маленький кусок дерьма, я расскажу Бирмайеру, что ты только что сделал, и ты будешь рассылать открытые письма в Ростоке до конца своей жалкой карьеры».

Глаза Хайзе блеснули в свете свечей. «Кто был тот человек, который погиб на пирсе?»

«Не знаю. Я никогда его раньше не видел. Сначала я подумал, что он из вашей команды».

«Что он тебе сказал? Он передал тебе какое-то сообщение?»

Розенхарт снял салфетку со своих колен, где он вытирал пролитое вино, и бросил ее на стол.

«Нет, он не мог говорить. Он умирал. Он умер ещё до того, как коснулся воды». Вокруг них начали падать первые капли дождя. Затем он сказал успокаивающе: «Послушай, я ничего не понимаю. Не понимаю, почему тебя интересует эта женщина. Она пьяница. Она сумасшедшая. Ты же видел».

Хайзе встал. «Ты некомпетентен в таких суждениях, Розенхарт. Иди. Ты найдешь Кнефа, человека, который обедает со мной, у входа в ресторан. Он приведет тебя к ней».

«Не лучше ли сделать это утром? Она сейчас расстроена».

'Идти.'

«Есть ли у меня гарантии, что вы сдержите своих людей?»

Хейз ничего не сказал.

«Делай по-моему, иначе ничего не получится. Позвони генералу Шварцмееру и скажи ему, что я сказал. Позвони Бирмайеру. Он скажет, что я прав».

Мужчина, похоже, принял это. «У вас есть время до завтрашнего дня».

Мы свяжемся с вами в вашем отеле в два часа.

Розенхарт повернулся и двинулся через пустой понтон, чтобы найти Кнефа.

Из квартиры Харланд наблюдал за разговором Розенхарт и агента Штази. Хотя он не слышал, о чём они говорили, и мало что видел из-за затемнения, у него сложилось впечатление, что Розенхарт оказалась на высоте. Прошло пятнадцать минут с момента ухода Джесси. Всем в комнате было ясно, что она выигрывает время, чтобы занять позицию. Команда Прелли сообщила, что она уже зашла в кафе и выпила коньяк, прежде чем отправиться в отель, выбрав сложный окольный путь, выдававший её определённую панику.