«Он не задержится на этом свете надолго».

«Я выпью за это», — сказал Розенхарт.

Он вернулся домой поздно, сел за старую бутылку грушевого ликера – единственного алкоголя, который ему удалось найти в квартире, – и подумал о Соне. Пыталась ли она отдаться ему на берегу реки в качестве извинения, или его отказ стал причиной её измены? В любом случае, он не мог заставить себя невзлюбить её. Во время их романа она часто приносила ему много радости.

В час ночи он включил новости BBC World Service. Там был короткий репортаж о празднествах в Берлине, в котором высказывалось предположение, что молодёжь превратила их в прогорбачёвскую демонстрацию с криками: «Перестройка! Горби, помоги нам!» – тот же крик, который раздавался в толпе, отведённой полицией от марша. Несомненно, именно этим объяснялось иссушенное лицо Хонеккера на трибуне. Западногерманская радиостанция уделила больше внимания беспорядкам в Дрездене и событиям, связанным с празднествами в Берлине. На следующий день должны были состояться военный парад, бесплатные ярмарки для берлинцев и встреча Хонеккера и Горбачёва в замке Нидершёнхаузен. Как будто в последний момент радиостанция передала интервью с Горбачёвым, которое он дал в полдень того дня.

Розенхарт пропустил вступление, потому что открывал окно.

Затем он услышал вопрос репортера: «Чувствуете ли вы угрозу из-за ситуации в Берлине?»

«Нет, — ответил Горбачёв, смеясь. — Это ничто по сравнению с ситуацией в Москве. Нас уже ничто не удивляет».

Последовала пауза: переводчик ждал, когда Горбачёв продолжит говорить. «Мы готовы ко всему, и мы многому научились. Например, как инициировать и проводить программы реформ и как защищать нашу политику». Затем он добавил: «Опасность угрожает только тем, кто не реагирует на вызовы жизни».

Западногерманская радиостанция предложила более резкий перевод: «Тот, кто придет слишком поздно, будет наказан жизнью».

Если это не было указанием Хонеккеру начать реформы, то он не знал, что это было. Внезапно невозмутимое лицо Владимира всплыло в памяти Розенхарта. Всё, что он говорил последние недели, получило объяснение.

Мир менялся, но изменится ли он достаточно быстро для Конрада?

OceanofPDF.com

24

Планы составлены

На следующий день он упаковал оба чемодана и рюкзак всем важным, что было в его жизни, потому что знал, что больше не вернётся в квартиру. В три часа дня он спустил багаж в коридор и выглянул в узкое окно рядом с дверью. Двое мужчин в синем автомобиле Seat ждали его на обычном месте. Ходили слухи, что до 30 000

В тот день он должен был быть на улицах Дрездена, но у Штази всё ещё были свободные люди, чтобы следить за ним. Он постучал в дверь одной из двух квартир на первом этаже, и перед ним появилось энергичное молодое лицо — Вилли, сын управляющего пекарней. Розенхарт спросил, не хочет ли он подзаработать. Мальчик кивнул, и через несколько секунд он уже надел куртку.

Он прикинул, что до хостела, где жил Идрис, ему потребуется около пяти минут, чтобы добраться. Ровно в три сорок пять Вилли вышел с сумками и рюкзаком, затем Розенхарт вышел и пошёл в том же направлении, по-видимому, не замечая двух пар глаз, которые его провожали.

Только когда он свернул за поворот примерно в ста ярдах от своего дома и услышал звук заведённого двигателя, он побежал к началу тропинки, ведущей к общежитию. Он знал, что если бы Штази выполняли свою работу, один из них пошёл бы за ним пешком по тропинке, а другой бы объехал квартал, чтобы встретить его в дальнем конце, но он рассчитывал, что у него будет достаточно форы, чтобы опередить их, что бы они ни предприняли.

На последнем повороте он увидел чёрную машину с дипломатическими номерами, ожидавшую его с открытым багажником. Рядом с ней стоял Вилли, полный сомнений. Розенхарт сунул ему в руку какие-то банкноты, закинул багаж в багажник и сел на заднее сиденье, пожалев о своей привычке выпивать по двадцать сигарет в день. Машина тронулась с места, вливаясь в редкий субботний вечерний поток машин, оставив Вилли в очереди на автобус неподалеку.

«Всё в порядке, они не следят», — сказал водитель. Это был тот же мужчина, который открыл ему дверь на Ангеликаштрассе. Тем не менее, Розенхарт

Оставался на полу, пока они не добрались до товарного двора и не остановились рядом с Вартбургом. Через несколько минут он выехал из Дрездена по дороге, которая выходила из города с южной стороны. После этого он ехал кружным путём до Лейпцига, чтобы минимизировать риск быть остановленным во время внезапных полицейских проверок, которые, как он знал, будут проводиться вдоль главной дороги, соединяющей два города.

Он вел машину, каждую минуту поглядывая в зеркало и попутно взвешивая риск, связанный с бегством от слежки Штази. Теперь Цанк сочтет его беглецом и сделает вывод о его вине из его исчезновения. Если Цанк убедительно докажет свою правоту, министр, возможно, даже свернёт всю операцию «Аннализ» и избавится от программного обеспечения, которое они так отчаянно хотели получить, несмотря на протесты Шварцмеера. И это не поможет Конраду. С другой стороны, он не сможет помочь Конраду, даже если за ним последуют до Лейпцига, тем более что Цанк уже проявил там какой-то интерес – что именно, всё ещё оставалось для него загадкой. Суть заключалась в том, что ему нужно было оставаться на свободе и незамеченным следующие семь дней, чтобы у него появился хоть какой-то шанс вызволить Конрада. В это время он надеялся, что разрастающееся восстание послужит достаточным отвлекающим фактором, чтобы Штази не приняла решения.

По дороге он слушал свой транзисторный радиоприёмник, переставив его с пассажирского сиденья на приборную панель, чтобы поймать западногерманскую станцию, передающую ежечасные выпуски новостей. В течение дня сообщалось о стихийных демонстрациях в Лейпциге, Магдебурге, Карл-Маркс-Штадте, Галле, Плауэне и Потсдаме. В Берлине были произведены тысячи арестов, и ничто не ускользнуло от внимания, поскольку множество западных журналистов присутствовало на мероприятии, освещавшем визит Горбачёва и военный парад тем утром. Телевизионные кадры жестокого подавления демонстраций показывали на Западе.

К тому времени, как Розенхарт добрался до пригорода Лейпцига, он был почти уверен, что революция началась. Это впечатление вскоре развеялось, когда он увидел полдюжины бело-голубых автобусов с сотнями сотрудников Народной полиции, припаркованных на улице недалеко от дома Ульрики. Он объехал квартал, где она жила, пару раз, чтобы убедиться, что его там не поджидает ничего подозрительного, затем свернул на стоянку, расположенную перпендикулярно дороге и по диагонали от калитки, обвитой глицинией. Сидя в тени, он около часа наблюдал за домом. В девять часов он увидел, как вышел мужчина, замерший у ворот.

закурить и пойти по тротуару в его сторону. Он прошёл под уличным фонарём напротив. Он был молод, в джинсах, спортивной куртке с поднятым воротником и кроссовках. В нескольких метрах от светофора он перебежал дорогу, и Розенхарт хорошо его разглядел. Он точно знал, где видел его раньше – в церкви Святого Николая с Бирмайером, а затем на площади, когда они направлялись к Карл-Маркс-Плац.

Он подождал ещё полчаса, прежде чем выйти из машины и подойти к двери Ульрики. Он тихонько постучал. Ответа не последовало. Он постучал ещё раз и прижал ухо к двери. Внутри ничего не двигалось. Затем он применил старый трюк Штази: прижался носом к откидной створке, прорезанной сбоку в двери. По запаху дома можно было многое сказать – запахи свежей еды, свежего сигаретного дыма и алкоголя. Однако до него доносился лишь лёгкий аромат. У него было ощущение, что за дверью – вакуум, таинственная пустота, которую он не надеялся объяснить. Он постучал ещё несколько раз и тихо позвал через откидную створку, но свет над ним так и не зажегся.

Ему и в голову не пришло, что её может не быть дома, и он проклинал себя за то, что не записал номер телефона, по которому можно было бы оставить сообщение. Он подождал в машине, а если бы она не вернулась, то обошелся бы сном на заднем сиденье: о поездке в отель не могло быть и речи, потому что у него попросят предъявить удостоверение личности, и тогда он появится в ночном журнале, переданном в местное отделение Штази.

Он шёл по узкой кирпичной дорожке, усеянной слоем мокрых листьев. Это было странно, ведь внутри её квартиры царила такая чистота и порядок, и он чувствовал, что именно она уберёт листья. У ворот он чуть не столкнулся с высоким молодым человеком, возникшим словно из ниоткуда, а затем, увидев Розенхарта, сделал вид, что ошибся домом.

«Ульрики нет дома», — крикнул ему в спину Розенхарт. «Знаешь, где она?»

Мужчина обернулся. «Нет».

«Вы не знаете, она вернется сегодня вечером?» Мужчина выглядел подозрительно.

Розенхарт понял, о чём он думает, и представился: «Я надеялся её застать. Это очень важно».

Он сделал несколько шагов в сторону Розенхарта. Он выглядел необыкновенно.

Ростом он был шесть футов и четыре дюйма, волосы у него были окрашены в черный цвет и подстрижены по вискам.

На голове красовался могикан с прядями, тянувшимися от лба к затылку, словно древнегреческий головной убор. Лицо у него было вытянутое, худое и энергичное, а края обоих ушей были украшены кольцами и серьгами-гвоздиками.

«Ты её друг?» — тихо спросил он. «Настоящий друг?»

«Я не сотрудник Штази, если вы об этом».

«Ладно, ладно, я знаю, что ты не из Штази. У тебя не тот вид, — ухмыльнулся он. — Я Курт — Курт Бласт».

«Это хорошее имя».

«Вот почему я его и выбрал. Это моё имя. Вы не найдёте его ни в одном удостоверении личности. Его нет в файлах Штази. Это имя принадлежит мне. Первый шаг к свободе, верно?» Он нервно посмотрел по сторонам. «Ульрика, она в Берлине на демонстрациях».

«Понятно», — сказал Розенхарт.

«У тебя есть сигареты?» — спросил он.

Розенхарт нащупал свой пакет и дал ему один. «Не думаю, что нам стоит здесь разговаривать», — сказал он. «Здесь полно Vopos».

Они вошли в ворота, и Розенхарт смог рассмотреть его. Его одежда была ещё более экзотической. Свободная кожаная куртка была распорота и прошита красным шнуром; брюки в тёмную клетку были укорочены чуть ниже колена, открывая самые длинные ботинки на шнуровке, какие Розенхарт когда-либо видел. На плече у него висела связка булавок и перьев.

«Где ты теперь остановишься?» — спросил он.

«Наверное, в машине. Мне сложно ехать в отель».

«Может, ты останешься у меня? Здесь сухо и тепло, и ты можешь заплатить мне несколько марок за ночь. Я буду кидать тебе еды за ещё немного денег».

Розенхарт задумался. «Ведётся ли за вами какое-либо наблюдение?»

«Нет. Там больше никого нет. Я всё время играю на гитаре.

«Они ничего не слышат, кроме моего усилителя. Эй, может, у меня есть фанаты в штаб-квартире Штази?» Эта идея его позабавила.

«Но за вами следят?»

«Нет, они давно уже со мной повеселились. Сейчас они меня не трогают».

Они подъехали к странному, изуродованному дому на самом краю Лейпцига, заколоченному и заброшенному властями. Внутри Курт Бласт устроил на удивление уютно. На крюках в стене висели две гитары, портативный усилитель и аккуратные стопки пластинок и книг, которые тянулись вверх по стене колоннами.

Курт Бласт оказался весьма вдумчивым человеком и старательным поваром.

Он приготовил Розенхарт ужин из супа и ризотто, которые они запили Marzen, янтарно-красным пивом, которое продавали во время Октоберфеста на Западе. Похоже, у Курта был неограниченный запас пива, и он не возражал против того, чтобы его слегка опьянели в присутствии Розенхарт. Позже Розенхарт удобно устроился на Г-образном диване.

На следующее утро он распорядился оставить там свои вещи и сказал Курту, что отправляется на поиски Ульрики. Ночью его охватила гнетущая уверенность, что её допрашивают, – именно так он объяснил, что увидел у её дома приспешника Бирмайера. Он должен был выяснить, где она.

Он приходил к ней домой ещё дважды. Оба раза он стучал и не получал ответа, но каждый раз это занимало около часа, потому что он следил за тем, чтобы за домом не наблюдали. Не успел он опомниться, как день пролетел, и ему пришлось идти от Карл-Маркс-Платц по Прагерштрассе к главным воротам ярмарки. Он не торопился, остановившись на десять минут у Фриденспарка, чтобы прочитать газету, в которой было несколько едва завуалированных предупреждений о мирной демонстрации и возможных потерях, если народ решит оказать давление на власти. Вокруг него царило ощущение осады. Улицы были перекрыты, и, как и предсказывал Владимир, были видны признаки переброски крупного контингента Народной армии. Розенхарт даже увидел людей с шевронами десантников.

Он прибыл к воротам немного раньше, прошёл мимо них, а затем снова прошёл по другой стороне дороги. Никто его явно не ждал, поэтому он встал у входа и закурил. Он был там всего за пять минут до того, как подъехал большой грузовик и, не обращая внимания на Розенхарта, начал задним ходом въезжать в проём, чтобы развернуться. В тот момент, когда он…

почти коснувшись ворот и Розенхарт должен был отпрыгнуть с дороги, дверь открыл один из немцев, которых он видел в квартире Грисвальда в Берлине, который предложил ему руку и втянул его внутрь. Внутри еще один человек висел на ремне. Двери захлопнулись, и один из мужчин подвел Розенхарт к ящику и столкнул его вниз. На один безумный момент ему пришла в голову мысль, что его похитили, но затем кто-то достал фонарик и дал ему черного кофе, который слишком долго лежал во фляжке и приобрел металлический привкус. Наконец грузовик съехал с дороги, с трудом поднялся на холм и остановился. Обе двери были открыты. Перед фарами автомобиля стояли Роберт Харланд и невысокая, энергичная фигура Мэйси Харп.

«Какого черта ты здесь делаешь?» — сказал Розенхарт, спрыгивая вниз.

«А это не слишком опасно для тебя?»

«Всё довольно сильно изменилось», — сказал Харланд, протягивая руку. «Думаю, всё в порядке. Слушай, у меня для тебя кое-что есть». Он достал из бумажника фотографию и протянул её. «Это Эльза и твои два племянника в новом доме. Они приехали в четверг утром. Кажется, им очень нравится».