«Всё верно. Я не оставил им никаких денег».

«Именно, именно поэтому они и помнят, как фрейлейн Шеринг занимала эту комнату. Другая причина — отсутствие каких-либо признаков любви. Вы человек светский. Мне не нужно объяснять, о чём я говорю».

«Извините, я не понимаю».

«Ну, служанки, как правило, делают выводы об уровне страсти в паре по тому, что происходит в постели. В вашей постели ничего подобного не было».

Розенхарт покачал головой. «Вот до чего ты докатился — шнырять повсюду в поисках пятен спермы?»

«Не будь легкомысленным, Розенхарт. Это важное дело».

«Вы пытаетесь подставить меня, чтобы дискредитировать операцию генерала Шварцмеера. Я не позволю себя использовать во внутренних распрях министерства. В последний раз, когда я видел генерала — вас там, конечно, не было — он выразил удовлетворение разведданными с Запада. Его учёные с нетерпением ждут следующей поставки. Но её не будет, пока мой брат не будет освобождён, а именно вы его там держите. Вам лучше быть уверенным в своих действиях, Занк».

Занк подошёл к столу, взял верхний том из стопки книг и прочитал его название: « Искусство и иллюзия» Э. Х. Гомбриха. Возможно, это написали вы, Розенхарт, ведь искусство и иллюзия — ваши две специальности. Вопрос, который нам предстоит решить, заключается в том, что реально, а что — иллюзия в вашей жизни. Признаюсь, я начинаю думать, что большая часть вашей жизни — иллюзия».

«Это не мнение генерала Шварцмеера, и мне не нужно напоминать вам, что это его операция».

«Это так, но мы в Главном управлении три предпочитаем за всем следить».

Он отложил книгу. «Человека, погибшего на набережной в Триесте, звали Францишек Грыцко. Это вам о чём-нибудь говорит?»

«Я ничего о нём не знал. Я уже говорил это раньше».

«Когда-то он был оперативником Службы безопасности Польши».

«Вы шутите», — сказал Розенхарт.

Занк покачал головой. «Я никогда не шучу. Полагаю, этот же человек посетил этот офис. После его смерти сюда приходил человек, использовавший его имя».

«Я слышал, что меня здесь кто-то ищет, — сказал Розенхарт. — Мне сказала женщина, которая работает у профессора Лихтенберга».

«Ах да, Соня. Мне ведь не нужно говорить тебе, какая она приятная девушка, правда, Розенхарт?»

Розенхарт уставился на него.

Мы вернёмся к ней позже, а сейчас я хочу спросить, откуда господин Грицко узнал, что вы собираетесь в Триест. Чего он хотел? Очевидно, это увлечение малоизвестным историком искусства сохранилось и после его смерти. Второй человек, который пришёл сюда за вами, связан с вами или просто использовал имя господина Грицко? И какое отношение он имеет к делу Аннализы Шеринг? Мы в Главном третьем отделе пытаемся во всём этом разобраться, Розенхарт, и нам нужна ваша помощь.

«Но я ничем не могу вам помочь. Если бы этот человек оставил записку или что-то в этом роде, я бы, возможно, смог выяснить». Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, но Занк никак не отреагировал. «Я никогда не был в Польше и у меня нет друзей-поляков. Это дело для меня загадка».

Занк втянул воздух через губы.

«Ты пытаешься сделать что-то из ничего, зная, что всё, чего я когда-либо хотел, — это освобождение моего брата. Я знаю, что именно ты стоишь на пути к его свободе. Можешь уволить меня с работы. Я с этим справлюсь. Но если Конраду причинят вред, ты за это заплатишь».

Занк бросил на него ледяной взгляд. «Я просто делаю всё возможное, чтобы защитить государство, Розенхарт. И мне кажется, вы скрываете что-то, что может представлять опасность для государства. Я очень скоро выясню, что именно. Уверяю вас в этом».

«И за это вы держите моего брата?»

«Естественно. Кто может сказать, сколько человек замешано в этом заговоре?»

«Никакого заговора нет! Я работаю на генерала Шварцмеера, но прекращу сотрудничество, если моего брата не освободят».

В дверь постучали. Другой молодой головорез из Штази поманил Занка в коридор и закрыл за ним дверь. Занк вернулся и подошёл к окну, засунув руки в карманы. «У вас здесь была очень приятная койка в полном распоряжении. Вам будет не хватать вида на сады Цвингера. Эх, если бы у нас в MfS были такие же прекрасные условия для работы». Мужчины кивнули. Он направился к двери, проведя кончиком указательного пальца по верхней губе. «Мне нужно вернуться в Берлин. Эти хулиганы…»

Улицы снова создают проблемы на завтрашних праздниках. В каком мире мы живём, а? Один из мужчин открыл ему дверь. Занк остановился и повернулся к Розенхарт. «О да, похоже, вы звонили из кабинета директора две недели назад – и старались сохранить это в тайне. Я узнал, что это был берлинский номер, но нам не удалось его отследить. Странно».

Розенхарт быстро сообразил и посмотрел ему в глаза. «Мне велели ничего об этом не говорить».

«Вы хотите сказать, что этот номер принадлежит министерству?»

«Я не могу сказать».

Занк на мгновение задумался. «Мы продолжим этот разговор при первой же возможности».

Один из мужчин передал ему плащ, и они ушли.

Розенхарт сгорбился в своем старом кресле и уставился в окно. Когда Цанк узнает, что на Норманненштрассе такого номера нет, его подозрения подтвердятся. Но у него уже было достаточно информации, чтобы задержать его и допросить. Не было нужды ждать, пока выяснится номер телефона. Он мог арестовать его в любой момент. Так почему же он этого не сделал? Во время разговора Розенхарт заметил, что вместо того, чтобы до изнеможения доводить каждый пункт о выборе ресторана, отеля или поляка – что было обычным кошмарным методом работы Штази –

Занк лишь коснулся их. Он лишь отметил их, дав понять Розенхарту, что ему известно. Возможно, он также пытался вызвать у него панику и заставить действовать поспешно.

Было ясно два момента: Цанк не сумел дискредитировать операцию Шварцмеера, а министр госбезопасности всё ещё не был готов отказаться от надежды получить больше информации о системе НАТО. Он вскочил и пошёл в кабинет директора.

В это время пятницы дома было совсем мало народу. Он прислушался к двери несколько секунд, а затем открыл её. Соня стояла у окна.

Она выглядела ужасно виноватой и плакала.

«Он дома?» — прошептал он.

Она покачала головой.

Он сразу вошёл, не спрашивая, и набрал пять номеров – все с префиксом Норманненштрассе. На четыре звонка ответили, и каждый раз Розенхарт вводил случайный пятизначный код и вешал трубку. Затем он набрал номер Владимира на Ангеликаштрассе и оставил сообщение тяжёлым русским голосом о том, что ему нужно срочно с кем-то поговорить. Розенхарт повесил трубку и усмехнулся про себя. Возможно, это ещё больше смутило бы Занка, если бы тот узнал, что тот связан с КГБ. Он был абсолютно уверен, что телефон Лихтенберга теперь постоянно прослушивается.

Он вышел из кабинета и подошёл к Соне. «Ты намеренно обманула меня», — тихо сказал он. «Ты рассказала им о моём первом звонке сюда. Это было необходимо?»

'Мне пришлось.'

«Нет, вы этого не сделали. Вы сделали всё возможное, чтобы помочь им».

«Ты использовал меня», — сказала она.

«Использовал тебя? Я никогда тебя не использовал, Соня».

«Ты это сделал. Ты использовал меня».

Он улыбнулся. «Мы оба знаем, что это неправда. Есть множество причин, по которым люди помогают Штази. Обычно они оказываются в ситуации, когда не могут ничего другого делать. Это я понимаю. Но говорить, что вы сделали это из мести, — это…»

«Ну, может, я и не... черт возьми, я не знаю. Я в последнее время совсем запутался.

Ты такой высокомерный и зацикленный на себе, что даже не заметил, как я к тебе привязан. Я бы всё сделала для тебя, Руди, всё.

Это было всё, что ему было нужно, но он понял: в тот последний раз на берегу реки она почувствовала себя отвергнутой и рассказала Занку из досады. Он сел на край стола рядом с ней и взял её за руку. «Всё в порядке. Ты, наверное, права, но я хочу, чтобы ты знала, что я никогда не испытывал к тебе ничего меньшего, чем глубочайшая привязанность». Он помолчал и посмотрел ей в глаза. «Как они заставили тебя это сделать?»

«Моя мать... Ты же знаешь, у неё артрит. Они обещали найти ей какое-то новое лекарство».

Розенхарт кивнул. «Ты рассказал им что-нибудь ещё?»

Она покачала головой. «Я больше ничего не знаю».

'Хороший.'

'Мне жаль.'

«Лишь бы ты не думала, что мстишь мне. Избавь себя от этого, Соня, потому что это неправда и недостойно тебя».

У него не было на это времени, но он подождал несколько мгновений, прежде чем встать и нежно поцеловать её в щёку. Он знал, что она расскажет Занку о его звонках. Это было хорошо.

Он направился прямиком к Ангеликаштрассе, не проверяя, нет ли за ним слежки, и позвонил в медный дверной колокольчик. Через несколько секунд дверь открыл коренастый мужчина лет тридцати с небольшим, с небольшим шрамом на подбородке.

Он посмотрел через улицу, направо и налево. «Розенхарт?» — спросил он. «Входите».

Его провели в небольшую комнату для допросов на первом этаже, где воздух был спертым. Через пару минут появился Владимир в свободном двубортном костюме и галстуке.

«Я думал, ты где-то в Берлине», — сказал Розенхарт.

«Мы уезжаем с минуты на минуту. Чем я могу помочь?»

«Они переезжают на следующей неделе. Все их люди будут на месте в Лейпциге к вечеру понедельника».

«Вечер следующей демонстрации. Кто именно там будет — англичане, американцы — кто?»

«Я не знаю, но мне велели связаться с тремя сотрудниками БНД в воскресенье вечером на территории Ярмарки».

«А ты отнеси их Кафке. Ты собирался назвать мне её имя».

Розенхарт помедлил. «Как вы будете его использовать?»

«Не бойся. Штази от нас о ней не услышит». Он остановился и поправил запонку. «Возможно, ты не знаешь, Руди, но в сентябре этого года в Санта-Монике, штат Калифорния, прошла конференция по инициативе Уильяма Уэбстера, шефа ЦРУ. Мы там были. Мы объединились с США в специальную оперативную группу по борьбе с терроризмом. Нашу группу возглавляет генерал-майор Валентин Звезденков, бывший начальник Управления по борьбе с терроризмом. В этом также участвует генерал Щербак, бывший заместитель председателя Второго главного управления КГБ. Это контакты между Востоком и Западом на очень высоком уровне. Видишь ли, это не просто слова: мир меняется быстрее, чем большинство из нас может себе представить». Он одернул пиджак и быстро взглянул на своё отражение в окне. «Если эта операция – борьба с терроризмом, мы не собираемся её прерывать. Так что назови мне её имя».

«Прежде чем я это сделаю, я хочу убедиться, что вы согласны на пропуски. Дата назначена на неделю завтра, в субботу, 14 октября».

«Чего именно вы хотите?»

«Пропуск на транспортное средство, форма освобождения Конрада, в которой указано, что КГБ необходимо его допросить, и два пропуска для людей, чьи имена я предоставлю на этой неделе».

Розенхарт встревожился, увидев, что Владимир впервые слышит эту просьбу. Но затем он сказал: «Думаю, мы сможем это сделать. В субботу, четырнадцатого. Да, это должно быть возможно».

«Для доставки в Берлин в пятницу тринадцатого?»

«Вы не суеверны?» — спросил он с насмешливой улыбкой.

Розенхарт покачал головой. Затем он назвал ему имя Ульрики и объяснил, кто она. Это его очень обеспокоило, но ему нужно было вызволить Конрада из тюрьмы.

«Всё хорошо, — наконец произнёс Владимир, — и они собираются предпринять какие-то действия на следующей неделе? Я хочу услышать подробности, как только ты о них узнаешь. Штази не имеет ни малейшего представления о том, что должно произойти?»

«Они близко, но полковник Занк не установил всех связей. Думаю, они озабочены происходящим. Беспорядки на станции…»

«Не говоря уже о демонстрациях в Берлине. Люди скандируют имя нашего президента по дороге из аэропорта. Вам следует быть осторожнее в

Лейпциг. Мы думаем, что в понедельник они применят силу. В город направлены войска. Запасы крови доставлены, а также специалисты по огнестрельным ранениям. Мильке на этот раз настроен серьёзно. Он с любопытством посмотрел на Розенхарта и несколько раз кивнул, подчёркивая достоверность информации. «Если переживёте понедельник, звоните мне в любое время. Я хочу быть в курсе ситуации».

Розенхарт знал, что интервью подошло к концу.

«Могу ли я спросить вас об одном, из любопытства?»

«Если коротко. Мне пора идти».

«Придет ли президент Горбачев на помощь Хонеккеру?»

«Откуда я знаю, о чём думает президент? Будь серьёзным, Руди».

Затем Розенхарт обратился к Владимиру с просьбой об одолжении. Тот слушал нетерпеливо, дважды взглянув на часы, прежде чем согласиться. Он сказал, что один из оставшихся в Дрездене людей сможет помочь. Это всё, что он мог сделать.

«А теперь, пожалуйста, идите, доктор Розенхарт, — сказал он, — и оставайтесь на связи».

В ту ночь по всему Дрездену собирались группы молодежи, чтобы поиздеваться над народной полицией, на что те в ответ нападали на них и избивали.

Это были мелкие стычки, и у этих демонстраций не было центральной темы, но было очевидно, что страсти не утихли после массовых арестов в среду и четверг. Если людям не позволят уехать на поездах, медленно идущих через город на запад, они превратят жизнь «Вопос» в ад. Казалось, они потеряли всякий страх: они словно хотели, чтобы на них напали, чтобы они отразили в зеркале реальность государства, празднующего свой юбилей. Они не сопротивлялись, а бежали, прикрывая головы, с криками: «Хватит насилия!»

Он увидел молодую пару, не старше двадцати лет, которую двое бойцов спецназа в защитной экипировке яростно били дубинками по спинам и плечам. Он крикнул им остановиться. Один из полицейских обернулся, поднял забрало шлема и погрозил Розенхарту дубинкой. Молодой человек успел вырвать свою девушку и убежать.

По дороге домой Розенхарт остановился у магазина электротоваров, где одинокий телевизор показывал репортаж государственной телесети о молодёжном параде в Берлине. Десятки тысяч подростков, неотличимых от тех, что боролись с Vopos на каждом углу в Дрездене, маршировали в сине-зелёной форме «Свободной немецкой молодёжи» по Унтер-ден-Линден в самом сердце Берлина. Лидеры коммунистов благосклонно наблюдали за ними – Эрих Хонеккер, Горбачёв, Чаушеску в Румынии, Ярузельский в Польше, Гросс в Венгрии. Хонеккер, казалось, был в трансе. «Он болен. Смотрите, он под кайфом», – сказал мужчина, остановившийся у окна, чтобы посмотреть вместе с ним.