«Я ничего не могу сделать для вас на Западе. Я буду под прицелом».

«Мы найдём тебе применение. Ты молодец, Розенхарт, и ты уже нам помог». Он постучал пальцами по блокноту. «Что-то из этого может оказаться для нас ценным». Он сделал паузу, чтобы что-то записать. Розенхарт знал, что Владимир знает, что у него нет ни малейшего намерения работать на русских на Западе. Он пытался к нему приставать, потому что такова была его натура, природа шпионской игры. Владимир поднял взгляд. «Позвони по этому номеру в понедельник утром – через девять дней. Тогда я скажу тебе, есть ли у меня необходимое разрешение на это. Последуют документы об освобождении и пропуск. Это будут некачественные подделки, лишь бы вы попали в Хоэншёнхаузен. Я не могу гарантировать, что они вас вытащат».

«Уверен, они сработают. Участникам этой операции также понадобятся удостоверения личности Штази с фотографией, с соответствующим кодом и указанием подразделения».

«Лично я бы не советовал возлагать на это большие надежды. Британцы могут легко вас обмануть, ведь к тому времени у них будет имя связного в Лейпциге. Вы им больше не понадобитесь».

«К тому времени у тебя уже будет и имя».

«Это правда, но я ничем не рискую. Эту подделку можно без проблем подделать в здании. Я, конечно, буду отрицать, что знаю о вас, если вас поймают. Я не хочу, чтобы меня разоблачали, и вы должны это понимать».

Розенхарт встал. «И ты доставишь письмо моему брату как можно скорее?»

Он кивнул.

Розенхарт направился к двери, за ним последовал Владимир. «Ещё две вещи».

«Ты никогда не перестаешь просить об одолжениях, Розенхарт».

«Это не услуга. Это требование. Я не хочу, чтобы за мной следили. У меня и так достаточно проблем со Штази, и без ваших людей на хвосте. Вы согласны?»

Он пожал плечами. «У меня дел по горло. Я не могу позволить себе никого тебе на хвост. А что ещё?»

«Я хотел бы знать имя человека, которому я доверил свою жизнь. У вас достаточно знаний, чтобы казнить меня».

«Как я только что сказал...» Улыбка тронула уголки его губ. «Я не люблю, когда меня разоблачают. Однако, раз уж вы спрашиваете, это В.И. Уссаямов...

Майор Владимир Ильич Усаямов.

«Владимир Ильич — имя верного коммуниста».

«Да, но также это имя, которое дали ребёнку два верных коммуниста». Он открыл дверь и жестом указал в коридор. «Я попрошу кого-нибудь из наших высадить тебя недалеко от дома. Похоже, тебе нужен долгий отдых, Руди».

Через несколько минут машина выехала с Ангеликаштрассе. Розенхарт, притаившись на заднем сиденье, недоумевал, почему русский так откровенно солгал о его имени.

Разговаривая по телефону с Харландом, Розенхарт заметил шкатулку, обитую синим атласом, где лежала серебряная медаль. Он достаточно хорошо знал кириллицу, чтобы понять, что это был первый приз, вручённый на турнире по дзюдо человеку с инициалами VVP.

Его псевдонимом был Уссаямов.

OceanofPDF.com

19

Немного статики

В тот же день он хотел уехать в Лейпциг, но снова слег в лихорадке и слёг в постель. Именно в такие моменты он больше всего ненавидел одиночество и настраивал свой маленький радиоприёмник «Грюндиг» на музыкальную программу, а затем на новости Всемирной службы Би-би-си. В тот же день в Праге министр иностранных дел Западной Германии Ганс-Дитрих Геншер посетил здание посольства своей страны и объявил, что ГДР согласилась разрешить 5500 человек проехать поездом через Восточную Германию на Запад. В том же отчёте сообщалось, что за последний месяц из Венгрии в Австрию пересекли границу 25 000 восточных немцев, но это ещё слишком скромные данные. Некоторые называли цифру в 60 000. Владимир был прав: закрытие границы было лишь вопросом времени.

Поздним воскресным утром он встал, распахнул окна в сырой осенний день и поспешно собрался уходить. Вместо чемодана он выбрал старый рюкзак Конрада и упаковал в него одежду, которая понадобится ему в ближайшие дни, вместе с потрёпанной непромокаемой курткой-анорак. Он застегнул походные ботинки поверх рюкзака, затем надел новые, на мгновение насладившись их квадратной, прочной и удобной подошвой: он давно не помнил, чтобы у него когда-либо было что-то настолько качественно сделанное.

Новости из Праги увеличили число людей на главном вокзале. В некоторых местах огромного, похожего на пещеру, вокзала людям, направлявшимся на юг, было трудно двигаться. Vopos развлекались, перегоняя толпу то в одну, то в другую сторону, загоняя семьи в очереди, которые змеились вдоль платформ без какой-либо очевидной цели. На северной стороне вокзала Розенхарт заметил около дюжины грузовиков Народной армии, готовых положить конец атмосфере нервного карнавала.

Хотя он тоже планировал бежать, особой радости от этого исхода он не испытывал, и, прибыв в Лейпциг, не мог не восхищаться угрюмым и непоколебимым неповиновением города. Мужчина, с которым он разговорился в поезде, рассказал ему, что накануне состоялось заседание суда, приговорившего одиннадцать протестующих у церкви Святого Николая к шести месяцам тюрьмы.

Каждого из них оштрафовали на 5000 марок. «Где они найдут такие деньги?»

«Должны ли мы все откладывать деньги на случай, если Штази арестует нас за то, что мы ходим по собственным улицам?»

Это было чем-то новым. В Восточной Германии незнакомцы десятилетиями не разговаривали друг с другом подобным образом. Он сказал одну вещь, которая поразила Розенхарта и перекликалась с фразой Конрада: «На Востоке мы не доверяем демократии, потому что в прошлый раз, когда у нас было право голоса, мы выбрали Гитлера. Но теперь пора попробовать ещё раз».

Розенхарт, следуя процедуре, чтобы связаться с Ульрикой, занял позицию у церкви Баха, Фомыскирхе. Концерт, анонс которого он видел, давно закончился, и народу было мало. Ожидая, он осознал, что с момента его первой встречи с Ульрикой прошло меньше недели.

Он очень отчетливо помнил ее присутствие, ее голос и выражение ее глаз, когда он держал ее в тот краткий миг в парке, но он не мог вызвать в памяти ее полный мысленный образ.

Он пробыл там полтора часа, прежде чем привлек внимание двух сотрудников Штази в штатском. Он зашёл в кафе, но оно было закрыто, поэтому он вернулся в центр города, чтобы продолжить наблюдение на одном из переулков, ведущих к Кирхгофу, площади перед церковью Святого Фомы.

Ближе к семи к нему подошла молодая пара – та самая, которая подошла и попросила сигареты в прошлый понедельник. Мальчик велел Розенхарту следовать за ними на расстоянии тридцати ярдов и проходить мимо, если их остановят. Он объяснил, что каждое воскресенье вечером Штази патрулирует улицы, чтобы не допустить, чтобы люди вывешивали объявления о пожертвованиях на понедельничные молитвы за мир.

Их уже дважды заставляли подвергаться тщательному обыску.

Они шли пятнадцать минут, пока не достигли некогда процветающего района на юго-востоке города, где стояло несколько приземистых шале в альпийском стиле, каждое с двумя-тремя большими деревьями в саду, и лестницей, ведущей к входу на второй этаж. Девушка повернулась к нему, посмотрела с безразличным любопытством и жестом указала направо.

едва заметным кивком головы. Затем она взяла своего парня под руку, и они перешли дорогу и, смеясь, растворились в сумерках.

Он прошёл около тридцати футов и подошёл к узким воротам, перекинутым через древнюю лиану глицинии. Он пригнулся и пошёл по тропинке, которая привела его к двери сбоку дома. Света не было. Он осторожно постучал и подождал. Никто не пришёл. Он постучал ещё раз, громче, и отступил назад, чтобы посмотреть на дом. Дом был разделён на четыре или пять квартир и находился в обычном состоянии: кирпичную кладку нужно было перешивать; ставни были сломаны и гнилые; краска на окнах облупилась. Как раз когда он решил, что, должно быть, ошибся входом, над ним загорелась лампочка, и дверь со скрипом открылась.

Появилось лицо Ульрики. Она побледнела, а глаза её казались больше и свирепее. Она поманила его, толкнула дверь ногой и заперла её сверху и снизу.

«Ну вот, я пришел», — сказал он.

«Я знаю. Я вижу».

«Это то, чего ты хотел. Ты прислал мне открытку. Я бы приехал раньше, но у меня грипп, и я слег в Берлине».

«Должно быть, ты мне его дал. Я пролежал в постели два дня».

«Извините. Вам сейчас трудно? Я всегда могу пойти, найти, где поесть, и вернуться», — он усмехнулся, надеясь разрядить обстановку.

«В это время в воскресенье нигде не открыто». Она отступила назад и оглядела его с ног до головы. «Ты похудел. И у тебя новая красивая одежда».

Он кивнул. «Они были очень впечатлены этой информацией».

Она поднесла руку к губам. «Не сейчас. Здесь есть люди. Я представлю вас как Питера. Вы учитель. Мы поговорим, когда они уйдут».

Розенхарт последовал за ней в аккуратную гостиную, похожую на декорации к фильму 1930-х годов: фотографии в рамках на стене, две фарфоровые статуэтки, пара высоких латунных ламп и потертый письменный стол из орехового шпона. Вокруг диванов и кресел лежали пледы и подушки, создававшие кремово-зелёную и оранжевую цветовую гамму. Всё было очень уютно. Розенхарт любил это место и считал, что оно демонстрирует элегантность, присущую ему.

не стал бы участвовать в весьма достойной деятельности Ульрики в церкви.

Он кивнул трём мужчинам, сидевшим за столом с чашками чая и полной пепельницей перед ними. Боже, как же он знал эту сцену – бесконечный круговой спор, почтительная серьёзность, отсутствие радости и остроумия.

Это ещё одна вина партии: люди стали ужасно скучными.

Она представила его как друга из Дрездена. Они кивнули. Один из них, суровый тип с жидкой каштановой бородкой, но без усов, посмотрел на него с сомнением.

— Может быть, нам следует… — начал он, но Ульрика его перебила.

«Нет, нет, — сказала она. — Я могу за него поручиться».

Розенхарт кивнул и положил рюкзак на землю.

Молодой человек в бесформенной зелёной куртке, застёгнутой до самого горла, вынул изо рта трубку. «Но, друзья, мы достигли той стадии, когда движение настолько велико, что нам следует говорить публично то же, что и в частном порядке».

«Это не совсем так, — сказал бородатый мужчина, — но я согласен с сутью ваших слов. Наша цель — вынести личные размышления каждого отдельного человека на форум публичного обсуждения, но мы должны помнить об опасностях. Нам ещё предстоит пройти долгий путь».

«Сколько времени?» — спросил молодой человек.

«Недели, месяцы, годы. Не знаю. Но если мы продолжим эту жёсткую политику мирного протеста, мы лишим их причины подавлять наши демонстрации насилием. Сейчас нам нужно переубедить солдат и полицейских, которые преграждают нам путь, и воззвать к совести каждого. Это должно стать нашей целью завтра — поговорить с этими людьми и убедить их принять нашу точку зрения».

Третий мужчина, крепкий парень с копной непослушных седых волос и выпученными глазами, откинулся на спинку стула, улыбаясь и качая головой. «Ты не понимаешь, Карл. Мы достигли критического момента . На этой неделе нас либо сломят, либо поставят на ноги. В прошлый понедельник их было всего несколько тысяч; на этой неделе нам нужно гораздо больше, чтобы показать, что у нас есть импульс. Мы знаем, что Штази среди нас. Посмотрим правде в глаза, у Штази, возможно, даже есть свой представитель за этим столом. С чем никто не поспорит…

«…с массами. Если люди завтра выйдут на мирную демонстрацию, им придётся найти способ ответить».

Ульрика повернулась от стола к Розенхарт, сидевшему на диване.

«Нам стало известно, что они планируют заполнить скамьи в церкви Святого Николая членами партии и своими людьми. Поэтому нам всем нужно приехать пораньше. Надеюсь, вы пойдёте с нами?»

Он кивнул.

Они проговорили целый час, размышляя о непостижимом и споря о тонкостях, разделяющих демократические движения. Карл и молодой человек отошли, и они остались с парнем с растрепанными волосами, который протянул руку Розенхарту. «Райнер Френкель. Приятно познакомиться».

«Райнер — мой бывший», — сказала Ульрике.

«Муж?» — неловко спросила Розенхарт.

Франкель усмехнулся: «Нет, до этого я не дошёл».

«А как поживает Катарина?» — спросила его Ульрике.

«Ну, но мы мало спим».

Она подмигнула Розенхарту. «Он женился на одной из своих студенток, и у них только что родился мальчик, о котором Райнер всегда мечтал».

Райнер добродушно кивнул. «Ну, должно быть, я поправляюсь». Он поцеловал её в обе щеки и положил руки ей на плечи. «Будь завтра осторожна, Ули. И прими что-нибудь от этой инфекции! Ты выглядишь неважно».

«Позаботься о ней, Питер».

Она проводила его до выхода, а затем снова повернулась к Розенхарту и вопросительно взглянула на него.

«Похоже, тебе нужно что-нибудь поесть».

Он с энтузиазмом кивнул.

«Давайте выпьем вина. Райнер принёс мне бутылку в качестве подарка на день рождения и немного колбасок. Я приготовлю нам ужин». Она накинула шаль на плечи, и они вошли в маленькую, продуваемую насквозь кухню, стены которой были оклеены открытками, рецептами и фотографиями из журналов.

Розенхарт открыл бутылку вина густого пурпурно-красного цвета и с удовольствием наблюдал за ней. Ему понравилась её новая причёска: она стала короче, а волосы были собраны в тонкую электрифицированную щётку. Это делало её лицо моложе и выразительнее.

«Безопасно ли здесь говорить?»

«Да, Райнер проверил место встречи перед сегодняшним вечером. Каждый раз мы встречаемся в новом месте, и Райнер обязан заранее проверить место встречи на наличие подслушивающих устройств».

«Они проникнут в вашу группу, вы должны это знать».

«Они уже это сделали. Мы знаем, кто это. Его сегодня здесь не было».

«Он находит какие-нибудь ошибки?»

«Постоянно. Неделю назад он обнаружил два таких предмета в квартире коллеги: в настольной лампе и в электрической розетке».

«Кто был этот молодой человек?»

«Это Хендрик. Хендрик Дойбель. Он только что отсидел три месяца в тюрьме. Знаете почему?» Она повернулась к нему, размахивая деревянной ложкой. «Потому что он нёс портрет Михаила Горбачёва на акцию протеста против выборов, сфальсифицированных партией в Берлине ещё весной. Он собирался уехать из ГДР, но мы уговорили его остаться и бороться».