«Без проблем, мой друг. Где письмо?»

«Мне нужно это написать сейчас. Мы можем пройти в твою комнату?»

Когда десять минут спустя он передал ему письмо, он сказал: «Это личное — не для глаз Владимира. Хорошо? Но я хочу поговорить с твоим русским другом».

«Можешь устроить это на вечер? Я буду в том же баре в течение часа».

Идрис согласился. Затем Розенхарт обнял его и пожелал ему счастливого пути, и оба этих жеста показались ему странными, когда он покидал общежитие.

Вместо того чтобы вернуться к такси, он пробежал несколько кварталов до своей улицы. Дождь лил ему в лицо косыми струями, но, добравшись до дома, он не спеша прокрался вдоль стены, чтобы посмотреть, нет ли у его дома агентов Штази. Их там не было.

На столе, сразу за входной дверью, лежала открытка, адресованная герру Лоте Френкель, написанная детскими печатными буквами: «Надеюсь, ты в добром здравии. Я видел Рут вчера, но сейчас с ней всё в порядке. Я подумал, что тебе будет приятно это узнать. С наилучшими пожеланиями, Сара». Из этого он понял, что Ульрика пережила какое-то временное недомогание, но теперь оно прошло и ей нужно его увидеть. Открытка была отправлена два дня назад, 27 сентября, из Галле. Она не собиралась рисковать.

У себя в квартире он разорвал карточку, сжёг её и смыл пепел в унитаз. Он опустошил чемодан, но передумал его паковать и пошёл умыться и почистить зубы. Памятуя о проблемах Конрада в тюрьме, он в последнее время стал одержим зубами.

Для ночных ястребов в «Die Krypta» было ещё слишком рано. Вместо этого заведение было заполнено группами мужчин среднего возраста. Розенхарт сидел один за барной стойкой, собирая воедино нити своего затруднительного положения и время от времени подслушивая их разговор о спешке на границе. Все они единодушно согласились, что молодые люди, бегущие на Запад, лентяи и не способны достичь уровня производительности, достигнутого старшим поколением хороших, трудолюбивых немцев.

Он выпил три кружки пива и начал отчаиваться из-за приближения русских. Он также решил, что мужчина из пятерых, стоявший рядом с ним, в синей вельветовой кепке, который больше всех язвил по поводу происходящего на вокзале, проявляет к нему слишком много интереса, чтобы хоть как-то успокоиться. Он допил последнее пиво, кивнул остальным, попрощался и вышел через главный вход.

Дождь сменился мелкой моросью, окутавшей город туманом. Лучи прожекторов, призванные освещать то, что осталось от величия Дрездена XVIII века, заканчивались тупыми стержнями. Он

Поднял воротник и мрачно направился к дому, надеясь, что повторное намокание не испортит его новое пальто.

В такие вечера призрак города, каким он был до февральской ночи 1945 года, всегда жил в его памяти. Ощущение, что под поспешным ремонтом, проведённым после войны, и пустырями, образовавшимися после уничтожения целых кварталов, от которых остались лишь пепел и пыль, скрывается план города, своего рода подземный чертеж Дрездена, ожидающего своего возрождения. Это был величественный город, нарисованный Бернардо Беллотто, дрезденским Каналетто, который оставил точную запись высот XVIII века, провидчески запечатлев всё для тех, кому это понадобится после огненной бури.

Иногда он не понимал, были ли это его собственные мысли или Конрада. Они вместе гуляли по Дрездену и без особого волнения рассуждали о том, где была их родная мать, когда её сожгли в огненном пекле: в отеле, в местной штаб-квартире нацистской партии или на приёме для высокопоставленных фашистов, который послужил предлогом для её поездки в Дрезден.

Именно Конрад рассказал ему историю о призраке каменщика, голос которого можно было услышать глубокой ночью, терпеливо трудящегося над восстановлением утраченного здания Фрауэнкирхе.

Розенхарт остановился, прислушиваясь к звону долота о песчаник, но тут же уловил другой звук – затихающее эхо шагов, затихших где-то позади. Он двинулся дальше, но резко изменил направление, чтобы вернуться по мощёной улице к Цвингеру, и прошёл между Хофкирхе и старым дворцом саксонских королей. Он увидел силуэт мужчины: на нём была кепка и туго завязанный на талии плащ. Возможно, это был тот самый тип из бара, который проявил к нему такой интерес. Он не стал облегчать ему задачу и побежал вдоль комплекса Цвингер к торцу здания, где часто сидел в кафе, глядя на оперу.

Там он отступил в тень и стал ждать, половина его мыслей была сосредоточена на искусстве, скрывающемся за стенами позади него, в то время как остальная часть его сознания размышляла, как лучше всего сбить преследователя с ног и скрыться под прикрытием кустов и деревьев за зданиями Цвингера.

Он услышал шаги, перешедшие на шаг, и увидел, как тень двинулась к кафе. Мужчина обернулся; Розенхарт прыгнул вперёд, размахивая громоздким металлическим шестом, который он схватил с подставки для зонтов. Он чувствовал себя глупо и не знал, что делать, но пути назад не было. Мужчина повернулся, присел, сложил ладони чашечкой, затем схватил опускающуюся на него руку, нырнул вправо от Розенхарт и прижал её к груди. Шест с глухим звоном упал на камень. Он двигался с такой безупречной скоростью и расчётом, что только когда лицо Розенхарт оказалось в нескольких сантиметрах от земли, а его руку мучительно отводили назад, он понял, что напал на Владимира.

Русский отпустил его, и Розенхарт упал на камень.

«Вам повезло, доктор. Я пропустил травмоопасную часть этого приёма — удар коленом в пах».

Розенхарт встал и извинился.

«И Штази тебя этому обучила?» — недоверчиво спросил Владимир.

«Были какие-то базовые курсы». Он остановился. «Не помню, чтобы я говорил тебе, что служил в Штази».

«Ты этого не сделал. Мне пришлось самому это выяснить. Пойдём. Уйдём от этого дождя».

«Почему ты не пришёл в бар? Я провёл там целых два часа».

«В вашем баре полно людей с Баутцнерштрассе. Там пьют из Штази, Розенхарт. Я думал, вы это знаете. Нам нельзя, чтобы вас там видели».

«Неудивительно, что один из них узнал меня».

«Да, он, вероятно, входил в группу наблюдения по вашему делу.

Пойдём к машине. Она у католической церкви. Коллеги ждут.

Как и прежде, они поехали на Ангеликаштрассе и зашли в ярко освещённый подвал. Все уселись вокруг стола; подали бутылку водки и несколько стопок. Розенхарт покачал головой и попросил кофе, объяснив это тем, что заболел.

«Хорошо», — сказал Владимир. «Вот что я должен сказать. Я изучил твою личность, мой друг, и обнаружил в тебе интересные стороны. О некоторых из них ты бы не хотел, чтобы мы знали. Это естественно. Но ты должен понимать, что мне известно твоё прошлое — твоё нацистское происхождение, твоя история работы в Штази и некоторые интересные контакты, которые ты установил от имени МВД в Брюсселе. Мы пока оставим эти вопросы в стороне, но я подозреваю, что они имеют отношение к общей картине. Сейчас нам нужно сосредоточиться на текущей ситуации. Я хочу, чтобы ты был со мной предельно откровенен, Руди. Время поджимает. У меня есть требования».

Розенхарт перевел дух, закурил сигарету и предложил пачку всем за столом. «Знаешь, единственное, что для меня важно, — это мой брат», — сказал он. «Когда я его вытащу, ты получишь всё».

«Мы хотели бы услышать это сейчас».

«Но вы мне пока не помогли. Я видел его в начале недели. Я справился без вашей помощи».

«Да, после вашей беседы с Эрихом Мильке и Шварцмеером в штаб-квартире Штази».

«Вы хорошо информированы, поэтому знаете, что я сделал это сам. Мне не нужна была ваша помощь».

«Мы дали вам адреса в Лейпциге».

«Да, но вы не сказали, какой адрес будет использовать Абу Джамаль. Мне пришлось выяснить это самому. Мне нужно услышать от вас, как вы собираетесь убедить их отпустить Конрада. Вы ничего мне в этом отношении не предлагаете».

Владимир прочистил горло, вытащил из внутреннего кармана конверт и положил его на стол. «Это письмо написал тебе твой брат на следующий день после того, как ты его видел. Мы договорились об этом. Я пытался доставить его раньше, но не смог тебя найти. Никто его не читал».

Розенхарт протянул руку, но рука Владимира осталась на конверте.

«Извините. Я не могу вам этого позволить, пока вы не начнёте рассказывать нам, что происходит». Его взгляд не был лишён сочувствия, но в выражении его лица читалась бледная, непоколебимая решимость.

Розенхарт взглянул на двух других мужчин. «Вы предлагаете мне подписать собственный приказ о казни. С таким же успехом можете завязать мне повязку на глаза».

«Нет», — спокойно ответил Владимир. «Ничто из того, что здесь сказано, не дойдёт до ваших властей. КГБ просто хочет знать правду о ситуации, чтобы мы могли принять соответствующие меры. Почему бы вам не начать с рассказа о ваших договорённостях с британцами и американцами?»

«Позвольте мне прочитать письмо, и я поговорю с вами наедине», — сказал он.

Владимир кивнул и подвинул письмо через стол. «Мы дадим вам немного времени», — сказал он. «Я вернусь через несколько минут». Все трое вышли из подвала.

Розенхарт открыл письмо и увидел, что Конрад исписал обе стороны своим аккуратным, безукоризненным почерком. Письмо было датировано предыдущей средой, а вверху он заглавными буквами написал: «Хоэншёнхаузен».

Мой дорогой Руди,

Я буду удивлен, если это найдет вас, но поскольку мне нечего терять, пишу тебе свои мысли и шлю тебе свои добрые пожелания, дорогой брат, Я сижу здесь, в этих ужасных обстоятельствах, и пишу. Вид тебя... воодушевил меня, хотя за последние несколько дней я убедился, что я приближаюсь к концу своей жизни и что мне следует, как говорят врачи, привести свои дела в порядок и примириться с миром. Потому что есть никого, кого можно было бы назвать врачом в этом богом забытом месте, говорю я себе: твое время приближается; твоя борьба окончена.

Звучит мелодраматично, не правда ли? Я слышу, как ты сейчас меня упрекаешь, но... Правда в том, что сейчас я не смотрю в будущее, кроме как думаю о будущем моих сыновей. и счастье Элса, оба из которых, как я знаю, близки твоему дорогому Сердце, Руди. В случае, если меня больше не будет, чтобы заботиться о них, я Знайте, что вы будете питать их своей любовью и заботой. Это делает мне легче смириться со своей ситуацией, чем я мог бы смириться в противном случае. Вы мой дорогой любимый брат-близнец и мой спутник в жизни, и теперь ты будешь стань моей заменой, более чем достойной задачи воспитания Флориана и Кристоф. Эти знания придают мне сил.

Я знаю, что ты делаешь все, что в твоих силах, чтобы освободить меня, и что Будучи таким оптимистом, вы убеждены, что справитесь. Возможно. вы сделаете это, и в этом случае вы совершите чудо, и мы праздновать. Но, Руди, не рискуй своей свободой в этом деле; не

подвергать опасности Эльзу и мальчиков. Умоляю вас, позаботьтесь об их безопасности. прежде чем что-то предпринять.

Я заканчиваю, посылая свою любовь и невыразимую благодарность за товарищество последних пятидесяти лет. Не прошло и дня, чтобы вы не было в моих мыслях; ни одна ночь не проходила в таких местах, как это, когда Воспоминания о времени, проведенном вместе, не уберегли меня от тьмы.

Передай мою любовь моей прекрасной Эльзе, поцелуй ее от меня и обними мальчиков, как будто Они были твоими. Теперь ты — проводник моей любви, Руди.

Твой вечно любящий брат Конрад.

Розенхарт старательно сложил письмо по двум сгибам и вложил его обратно в конверт без адреса, затем смахнул гневную слезу с уголка глаза. Он машинально потянулся за бутылкой водки, налил два стакана и опрокинул их в горло. Это письмо было совсем не тем Конрадом, которого он знал. Хотя почерк и слегка старомодный способ изложения мыслей на бумаге были ему, безусловно, знакомы, он не узнал в нём этот тон смирения. За несколько недель ублюдки из Штази добрались до него и высосали всю его жизненную силу.

Он уставился на стол и конверт и повторил слова, которые выкрикнул в больничном коридоре, когда его выводили. «Держись, Конни. Держись».

OceanofPDF.com

18

Сделка с русскими

Владимир вошёл, постучав в дверь – странно вежливый жест, учитывая, что они находились в подвалах КГБ. Он положил на стол блокнот, снял часы и приложил их к блокноту.

«Итак, нам нужно многое обсудить», — сказал он. Он взглянул на циферблат, а затем поднял взгляд с лёгкой, слегка опущенной улыбкой.

«Можно ли пронести письмо как внутрь, так и наружу?» — спросил Розенхарт.

«Может быть, но не в ближайшие несколько дней».

«Тогда я напишу перед тем, как уйду отсюда сегодня вечером, и оставлю это тебе».

«Если хочешь».

«Прежде чем говорить о других делах, мне нужно обрисовать вам проблему с Конрадом. Затем я спрошу, чем вы можете мне помочь. После этого я расскажу вам всё, что знаю об этом деле». Он нервничал и молил Бога, чтобы не ошибся в намерениях Владимира. История, которую он собирался рассказать русскому, определённо заслуживала пулю в затылок. Но он рассудил, что без помощи Владимира надежды на освобождение Конрада было мало. Оставалось только пойти на один из величайших рисков в его жизни.

Он глубоко вздохнул и начал рассказывать о том, как Конрада арестовали после получения второго письма от Аннализы Шеринг, и как неоднократные обещания Штази освободить Конрада были нарушены, как он полагал, по совету полковника Занка. Он рассказал о сделке, которую заключил с британцами и американцами, но сказал, что теперь уверен, что им не удастся вызволить Конрада самостоятельно. Им понадобятся пропуска и снаряжение, которые им не раздобыть. С другой стороны, КГБ, возможно, сможет раздобыть необходимые бланки освобождения и пропуска на транспорт. Розенхарт передаст их британцам, и те ничего не заметят.

«Понимаю, почему Штази выбрала вас», — сказал Владимир. «В глубине души у вас очень изворотливый ум, хотя вы и не позволяете миру это заметить. Вы — идеальный кандидат на роль шпиона, доктор Розенхарт: потеря для нашей профессии».

Он ухмыльнулся. «Возможно, мы могли бы помочь, но вы должны сделать так, чтобы это стоило моих усилий».