Не следует раскрывать никаких деталей операции». Розенхарт мимолетно пожелал, чтобы Харланд и Грисвальд так же позаботились о безопасности. «А теперь скажите, когда нам ожидать окончательной поставки». Он положил руки на стол и наклонился вперёд, словно бойцовая собака: плечи массивные и квадратные, подбородок вздернут, глаза полны предвкушения триумфа.

Оставшиеся шесть дисков мы можем ожидать через несколько недель – самое позднее к середине октября. Затем наш информатор хочет приехать на Восток, чтобы прояснить все нерешённые вопросы. Это произойдёт в ноябре. Информатор не верит, что вам можно передать что-то ещё. Это предел нашего доступа к этим секретам. Я полагаю, что копирование этих дисков подвергает нашего информатора большому риску, но после копирования на оригинале не остаётся никаких следов. Они никогда не узнают, что они у нас.

Шварцмеер издал ободряющий звук.

«А последние шесть дисков завершат код?»

«Насколько я понимаю, после этого у вас будет исходный код всей системы».

Было много вопросов, в основном от вооружённых сил: о расходах для НАТО, о сроках запуска системы, о объёме нового оборудования и необходимой подготовке. Очевидно, всё, что Аннализа сказала Флейшхауэру в Тиргартене, было усвоено, и было очевидно, что они понимают серьёзность последствий для вооружённых сил Варшавского договора, хотя и высказывались некоторые обнадеживающие предположения о хаосе новой системы.

Розенхарт полагался на их знания, но высказал мнение, что система решит больше проблем, чем создаст.

Перед закрытием заседания им пришлось выслушать политическую лекцию от одинокой женщины, чопорной фанатички, консультировавшей технический отдел по научным вопросам. Даже Шварцмеер выдал своё нетерпение, но это был ритуал – вроде молитвы за едой – и мужчины за столом уважительно кивали, когда она настаивала, что технические достижения не заменят армию, основанную на социалистических ценностях. Розенхарт задался вопросом, верит ли она в то, что говорит, или просто делает вид, что это им выгодно. Он вспомнил, как его приёмный отец говорил, что в пятидесятые годы рабочие затыкали уши, чтобы не слышать заводские радиоприёмники, пока звучали бесконечные речи Народной армии. Сорок лет невежественный народ ГДР слушал эту изнуряющую риторику.

Это ничего не значило, все это знали, и всё же здесь, в комнате, полной высокопоставленных чиновников, которые это терпели. Неудивительно, что алкоголизм стал такой проблемой. Алкоголь был единственным действенным обезболивающим против таких зануд.

Они ушли, и Розенхарт остался с Бирмейером, Шварцмером и одним из его помощников. Именно тогда он почувствовал, что его силы внезапно иссякли. Сначала он подумал, что ему стало плохо от разговора с женщиной, но затем тошнота начала накатывать волнами. Он сжал кулаки и, набравшись сил, спросил Шварцмера об освобождении Конрада.

Генерал прервал его, сказав, что это произойдет вскоре после завершения лечения. Они не могли отпустить его сейчас, пока он ещё болен.

Розенхарт с силой, но сильно ударил рукой по столу.

«Речь идет о том, что Конрада сейчас же отправляют домой».

«Никакой сделки, Розенхарт, — резко ответил Шварцмеер. — Он уйдёт, когда мы скажем, что он может. Чего ты хочешь? Смерти своего брата? Ради всего святого, пойми, он болен и получает лучшую медицинскую помощь, какую только можно получить в ГДР».

«Для него нет ничего лучше, чем вернуться к семье. Это то, что ему нужно».

«Его врачи так не считают, Розенхарт. Они несут за него ответственность! Они не могут просто посадить его на поезд до Дрездена и надеяться, что он сойдет на другом конце. Вы понимаете это, не так ли?»

Кожа головы Розенхарта взъерошилась от пота. Он тщетно искал платок, чтобы вытереть лоб, убеждая себя, что должен назначить дату освобождения Конрада. Он пробормотал что-то по этому поводу, но Шварцмеер больше ничего не слышал. Он махнул рукой. «Полковник Бирмайер, уведите этого человека отсюда. Он болен или перенапрягся в постели с этой женщиной». Его лицо исказилось от ухмылки. «Есть пределы исполнению вашего долга перед государством. Вам следует беречь силы, Розенхарта. Всем нам рано или поздно приходится смиряться со своим возрастом».

Бирмайер отвёз его в отель рядом с Восточным вокзалом, где он переодевался ранее на той неделе. Перед отъездом он заказал чай и попросил Розенхарте вернуть немецкие марки, которые ему накануне передала Штази.

Розенхарт велел ему заглянуть в кошелек.

«Вы потратили всего лишь пятнадцать немецких марок», — сказал Бирмейер.

«У меня в карманах есть мелочь».

Бирмейер вытащил его.

«Не могли бы вы оставить мне немного денег на гостиницу и поезд?»

«Конечно, — сказал Бирмейер. — Давайте договоримся, что вы потратили двести пятьдесят марок на Западе, развлекая свою девушку. Это значит, что вы вернёте триста пятьдесят, верно? А теперь давайте немного подзаработаем и поделим разницу пополам. Это сто двадцать пять марок на каждого».

Знаешь что, я избавлю тебя от необходимости менять деньги и дам тебе двести восточных марок прямо сейчас. — Он протянул ему пару синих стовосточных марок.

Розенхарт покачал головой на подушке. «Это не официальный обменный курс».

«У меня дети, — сказал он без смущения. — У них есть потребности». Он посмотрел на Розенхарта, засовывая деньги в задний карман брюк. «Я оформлю документы на наличные. Поговорим, когда ты будешь чувствовать себя более уверенно. Вечером к тебе заглянут сотрудники отеля».

Розенхарт поднял голову. «Прежде чем ты уйдешь, расскажи мне о парке. Зачем команда Флейшхауэра готовилась ее похитить?»

«Это был генерал... Он горячая голова. Он не мог ждать, но потом разум взял верх, и сегодня утром он вообще забыл, что отдал приказ».

После ухода Бирмайера Розенхарт заставил себя встать с кровати, разделся и положил новое пальто под матрас. Купленные Джесси туфли были поставлены под центр изголовья вместе с пластиковым пакетом с новой рубашкой и оставшимися пачками «Мальборо». Если Бирмайер решил обмануть Штази, он непременно присвоит себе вещи Розенхарт, пока тот спит. Он умылся, выпил несколько стаканов воды и, дрожа, вернулся в постель.

В течение следующих двадцати четырёх часов он почти ничего не помнил. Он не заметил, чтобы кто-то из персонала отеля входил, хотя в шесть вечера заметил несколько таблеток аспирина, оставленных у кровати. Он завёл часы, принял три таблетки.

Выпив несколько стаканов воды, он вернулся в постель и провёл ещё одну бредовую ночь, прокручивая в голове интриги последних трёх дней, образы Ульрики Клаар и Конрада. В минуты просветления он боялся, что сболтнёт что-нибудь важное и его услышат, поэтому зажал в зубах полотенце, которым вытирал пот. Его сны состояли из бесконечных коридоров, устланных узорчатым линолеумом, который он видел в Хоэншёнхаузене и в штаб-квартире на Норманненштрассе. Линолеум Штази двигался, словно конвейер, пронося его мимо открытых камер, но он не осмеливался взглянуть ни налево, ни направо, чтобы увидеть, кто в них находится.

OceanofPDF.com

17

Слова Конрада

В пятницу, 29 сентября, он проснулся и понял, что самая сильная лихорадка прошла. Он открыл окна и посмотрел на небо, остро ощущая потребность в еде. В одиннадцать появился Бирмайер в сопровождении официантки. Она поставила на стол поднос с супом, хлебом, сырой морковью и треугольником твёрдого сыра. Бирмайер раздобыл пузырёк с таблетками витамина С и вложил их в руку Розенхарта, настаивая, чтобы тот принял хотя бы четыре. «Продолжай принимать, потому что витамин С выводится из организма сразу после проглатывания».

Он также привез чемодан Розенхарта.

«Я подумал, что тебе нужно побриться и привести себя в порядок, — сказал он. — Ты выглядишь полумертвым».

Розенхарт с подозрением осмотрел чемоданчик. «Он ещё подключен?»

Бирмейер покачал головой. «Можете проверить, если хотите. У нас нет ресурсов, чтобы тратить на вас идеальный передатчик, раз вы вернулись в ГДР. Вы уже один сломали».

Розенхарт начал есть. «Где Занк?»

Взгляд Бирмейера остановился на нем. «Выполняет свою работу».

«В чём его работа? Избивать таких, как Конрад?»

«Нет, Розенхарт, не торопитесь с выводами. Занк не работает в центре допросов».

'Чем он занимается?'

«Он в контрразведке. Сейчас его мысли заняты другим: реализацией плана, который министр призвал реализовать после того, как вы прошлой ночью высказали свои замечания о беспорядках».

«Это вряд ли можно назвать контрразведкой».

«Занк найдёт способ сделать из этого контрразведку. Он на пути к успеху, этот парень». Розенхарт снова задумался о Бирмайере. Под грубостью порой проглядывала саркастическая натура.

«Но я не сказал ничего такого, что министр не смог бы решить сам. Всё настолько очевидно».

«Но ты что-то вложил в голову босса. Это сработало для тебя. Вот почему он позволил тебе увидеться с братом».

«Когда они его выпустят?»

«Когда ему станет лучше. Возможно, он страдает от того же вируса, что и ты. Кстати, тебе нужен свежий воздух. Выйди на улицу на осеннее солнце в выходные. Удели время себе».

«Мне нужно заглянуть в музей. Меня так долго не было».

«Не волнуйтесь. Они понимают, что вы работали над важными делами. Всё уже решено».

«Я тебя не понимаю. Сначала ты держишь меня в плену и даёшь мне третью степень, а потом приносишь мне витамин С и начинаешь решать мои проблемы на работе».

«Мы тобой довольны. Вот почему. Теперь тебе нужно позаботиться о себе и заняться тем, что тебе нравится».

«Нелегко, когда за тобой следуют полдюжины мужчин, читающих газеты вверх ногами».

«Сейчас вы не привлечете особого интереса», — сказал Бирмейер, направляясь к двери.

«Мне нужно вызволить Конрада, полковник. Его арестовали, чтобы убедиться, что я работаю на вас. Теперь, когда я выполнил всё, о чём просил Шварцмеер, почему он его не отпустит?»

Он бросил на него неловкий взгляд. «Я уверен, он так и сделает, как только сможет».

«Я хочу иметь возможность связаться с вами по поводу моего брата».

«Когда он будет готов уйти, вы услышите».

«А как насчет того, чтобы передать эти просьбы Аннализе?» Он чувствовал отчаяние в своем голосе.

«Это будет сделано, когда придёт время. Ты работаешь с МФС, Розенхарт! Мы знаем, как решать такие вопросы». С этими словами он проскользнул за дверь.

Розенхарт не спеша умылся и оделся, затем вышел из отеля и дошёл до вокзала, где купил ещё еды и бренди, после чего сел на поезд до Дрездена. Он с тревогой ощущал слабость в ногах и то, что тело всё ещё потеет, избавляясь от инфекции, но алкоголь подействовал, и к тому времени, как поезд прибыл на главный вокзал Дрездена, он уже чувствовал себя немного лучше.

Сойдя с поезда, он увидел огромную толпу пассажиров, слонявшихся по вокзалу. Целые семьи ехали, спрятав ценные вещи в чемоданы. Некоторые носили одежду, для которой не было места – одна женщина была в кардигане, старом пальто и макинтоше, – а детские коляски были набиты сменной одеждой. Он заметил, что все пассажиры были молоды, и мог догадаться, что большинство из них – рабочие, семьи из низов, решившие вывезти свою энергию и молодость из ГДР и начать новую жизнь на Западе. И, похоже, они не скрывали своих намерений. Хотя сотрудники Vopos были в полном составе, и, как обычно, присутствовал контингент Штази, они открыто говорили о посольстве Западной Германии в Праге и о том, как обстоят дела в посольстве после дождя. Они собирались ехать, несмотря ни на какие трудности, и на лицах каждого читалось выражение надежды и тревожного ожидания.

Они порвали все связи в ГДР и мысленно уже были на пути к новой жизни.

Розенхарт заворожённо наблюдал несколько минут. Они покидали параноидальное общество ГДР без сожаления и стыда. И Vopos и Штази ничего не могли с этим поделать. Но как долго они будут терпеть?

Государство не может долго нести такие потери, не испытывая при этом на себе и без того пострадавшую экономику.

Он вышел под дождь и нашёл такси, которое только что высадило молодую пару с ребёнком. Розенхарт сказал водителю отвезти его в бар на другом конце города, где, как он знал, можно было обменять 600 немецких марок, снятых с пальто в поезде. Сделка была совершена быстро. Он получил 2,2 восточных марки за 1 немецкую марку – хороший курс – и сел в такси, которое оказалось в нескольких кварталах от общежития для иностранцев, где Идрис жил в одной комнате после…

Лето прошло. Он обменялся дружескими словами с таксистом, который сам выразил желание покинуть ГДР, и решил, что можно спокойно попросить его подождать. Он дал ему несколько банкнот и пачку «Мальборо» и сказал, что вернётся через полчаса.

Идрис сидел в общей комнате с телевизором вместе с несколькими вьетнамскими студентами и одним африканцем. Он смотрел на дождь, держа на коленях сумку с орехами и книгу. Розенхарт жестом вывел его в коридор и начал говорить, но Идрис прижал руку к его губам и повёл в грязную подсобку в задней части здания.

«Ты хочешь полететь в Хартум, Идрис?»

Он кивнул.

«Вот вам деньги — триста долларов. Этого хватит на место».

Идрис взял деньги, недоверчиво покачав головой.

«Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня в эти выходные. Ты свободен?»

«Конечно, мой друг».

«Можешь ли ты съездить к моей невестке и забрать у меня письмо, которое никто не должен видеть? Сделаешь ли ты это для меня? Её безопасность и безопасность её детей зависят от твоего благоразумия, Идрис».

Он кивнул. «А твой брат? Где он? Он свободен?»

Розенхарт покачал головой. Идрис печально кивнул. «Моя скорбь по тебе», — сказал он.

«Спасибо. Я позвоню ей и предупрежу, что ты придёшь». Он остановился и улыбнулся другу. «Надеюсь, ты не обидишься, но она, вероятно, никогда раньше не встречала никого вроде тебя. Она хороший человек, просто вела замкнутый образ жизни, и сейчас она очень ранима, потому что её только что выпустили. Не стесняйся, говори с ней ласково и скажи, что всё, что я написал в письме, сбудется ; что я делаю всё возможное для Конрада. Передай ей это, Идрис?»