Кто-то ударил по борту грузовика, крикнул, и тот выехал из ангара на открытое пространство. Вскоре он услышал лёгкий утренний шум машин вокруг. Он чувствовал, что они едут на север, но через несколько минут перестал пытаться уследить за ними. Бессмысленно, и, честно говоря, страх одолел его. Конрад рассказывал ему об этих фургонах и о том, как Штази отправляла подозреваемых в дальние поездки, прежде чем доставить их в центр допросов или тюрьму, выполнив первое условие доминирования и контроля над объектом – дезориентацию. Прошли недели, прежде чем Конрад понял, что он в Берлине, а не в Карл-Маркс-Штадте. И только мимолётное появление стрелы перелётных гусей подсказало ему, что его везут в Росток на суд. Ходили рассказы о том, как людей везли по несколько дней, прикованных к решёткам в кабинках, чтобы они не могли сидеть, стоять или двигаться, чтобы согреться зимой.

Путешествие Розенхарта длилось всего двадцать минут. После серии резких поворотов грузовик замедлился и въехал в очередное замкнутое пространство, где двигатель был выключен. Несколько секунд стояла тишина: ни криков, ни стука.

Дверь его кабинки открылась, и его поманили в полумрак большого гаража, где стоял точно такой же белый грузовик. Неподалёку от подножия лестницы стоял полковник Занк, заложив руки за спину. Он опустил взгляд, вбивая ботинком окурок в землю, а затем с усмешкой поднял глаза. Возможно, Занк знал, что у Розенхарта закончились сигареты.

«Никогда не говорите, что мы не держим слово», — сказал он. «Добро пожаловать в Хоэншёнхаузен».

OceanofPDF.com

13

Конрад

Металлическая дверь с тихим грохотом откатилась. Занк жестом пригласил Розенхарте выйти в большой двор, в центре которого находился квадрат травы и один-два куста. С трёх сторон его занимали однотипные пятиэтажные дома. Нигде в ГДР не было здания, более выразительного, чем внушительная жестокость государства.

«Это наш главный объект, — сказал Занк. — Здесь есть все удобства».

Розенхарт оглядел зарешеченные окна – их было сотни, – за которыми, как он знал, находились одинаковые камеры и комнаты для допросов. «Все удобства?» – спросил он.

«Да, — сказал Цанк, закуривая сигарету. — Мы можем гордиться проделанной здесь работой. Где бы мы были без Хоэншёнхаузена? Враждебные, негативные силы заполонили бы штат много лет назад. Важно помнить о таких вещах в год сороковой годовщины».

Они повернули направо, чтобы уйти от блоков для допросов вдоль периметральной стены. Занк указал рукой на длинное, низкое здание из красного кирпича слева от него. «Нацисты построили его как кухню и пункт питания. Советы использовали его для содержания противников программы денацификации в послевоенные годы. В подвале были камеры, которые заключённые называли «подводными лодками». Возможно, вы слышали о них?»

Розенхарт кивнул. Сгорбившись над очагом Марии Терезы и бутылкой «Голдбранд», Конрад шептал тайны подводных лодок – лабиринта камер, залитых ледяной водой, где людей оставляли гнить в темноте. Он намекал на невыразимые пытки, которым подвергались люди, провозглашавшие освобождение от нацистского варварства, но применявшие методы гестапо.

Сотни, а может быть и тысячи мучеников были уничтожены на подводных лодках, их дух был сломлен и ограблен в подземном аду.

«Конечно, нам сейчас это место не нужно», — сказал Цанк, словно говоря о каком-то далёком историческом факте. «Наши методы сегодня, скажем так, более гуманны и изощрённы. Мы работаем с нашими подопытными, чтобы показать им, как их действия поставили под угрозу коллективную безопасность государства. Конечно, расследование преступной деятельности по-прежнему составляет основу работы в Хоэншёнхаузене, но мы все понимаем, что наказание и исправление — два столпа судебной системы». При слове «исправление» он поднял указательный палец.

«Уверен», — мрачно ответил Розенхарт. Он задумался, действительно ли Цанк работает в XIV отделе, который управлял системой исправительных и следственных учреждений Штази. Хоэншёнхаузен находился под его юрисдикцией; Конрад был его пленником.

Они повернули налево и подошли к главному входу, где находились двое ворот с электронным управлением для автомобилей, небольшая сторожка и боковой вход для пешеходов. За исключением людей на сторожевых вышках по углам комплекса и трёх человек, видневшихся в сторожке у входа, вокруг никого не было. Это и было поразительной особенностью «учреждения» Занка. Было уже больше восьми тридцати, но с момента прибытия они увидели меньше дюжины человек. В этом месте царила монашеская тишина, глубокая, внутренняя сосредоточенность, которая, по мнению Розенхарта, означала, что сокрушать и ломать души людей нужно рано утром.

«А здесь, за приемным центром, у нас находится тюремная больница.

«О да, у нас здесь тоже есть больница».

Была ли это искренняя гордость или же это было лишь проявлением юмора Цанка? Розенхарт почувствовал ужас в животе. Он понимал, что поездка в тюремном грузовике с Норманненштрассе и небольшая экскурсия Цанка были задуманы, чтобы запугать его, но это было ничто по сравнению с известием о том, что Конрад в больнице. Только действительно чрезвычайная ситуация могла бы помешать следователям передать одного из своих подследственных на сомнительное попечение медицинского персонала Хоэншёнхаузена. Конрад часто говорил ему, что большинство болезней здесь, как и в Баутцене, считалось симуляцией.

Они добрались до двери в центре длинного, узкого здания с черепичной крышей, которое, как сообщил Занк, было самым старым в комплексе. Он нажал на кнопку звонка, и за стеклом появился высокий, бледный, как труп, служитель в белом халате, отодвинул несколько засовов и повернул ключ.

«Охрана, охрана!» — с притворным смятением сказал Занк. «Впрочем, осторожность никогда не помешает, правда? После вас, пожалуйста».

Человек, которого Розенхарт принял за санитара, оказался доктором Штреффером, офицером Штази в звании подполковника. Он провёл их по коридору, пропахшему в равных долях мочой и каким-то едким чистящим средством, которое он помнил ещё со школьных времён. Они подошли к застеклённой двери, зарешеченной железной сеткой. Стекло было грязным, а на дверной раме и плинтусе по обеим сторонам виднелись грязные пятна.

Розенхарт попытался, но ничего не увидел через стекло.

Штреффер повернулся и, избегая взгляда Розенхарта, устремил его взгляд куда-то за его плечо. «Запрещено вступать в физический контакт с заключённым».

Запрещено обмениваться с заключённым предметами. Запрещено сообщать заключённому информацию, не носящую строго личного характера. Запрещено обсуждать даты освобождения или любые аспекты процесса обеспечения безопасности, в результате которого он был доставлен сюда. Не разрешается упоминать о проводимых в отношении него расследованиях или об условиях содержания в этом учреждении. Это государственная тайна. Понятно?

Розенхарт кивнул.

«Если какое-либо из этих условий не будет выполнено, допрос будет немедленно прекращён. Заключённый № 122...»

— Конрад! — яростно сказал Розенхарт. — Его зовут Конрад Розенхарт.

«Заключённый № 122 очень болен и быстро устаёт. Вам следует не подвергать его сердце дополнительной нагрузке».

Он повернул ручку и толкнул дверь. Конрад сидел за столом в грязной пижаме. Руки были скрещены на груди, голова опущена. Было ясно, что он понятия не имеет, что происходит. Когда он поднял взгляд, выражение его лица оставалось пустым, словно он боролся с каким-то бредом.

«Конни. Это я — Руди».

Улыбка засияла в его глазах, когда он взглянул на Розенхарта. «Это действительно ты?» — спросил он. «Господи, это ты, Руди. Как ты сюда попал? Посетителей сюда не пускают». Его голос был безжизненным; каждое слово давалось с трудом. «Я что, умру? Поэтому тебя и впустили?»

«Нет, Конни, ты не умрёшь. Я на многое пошёл, чтобы увидеть тебя. Я делаю всё возможное, чтобы вернуть тебя домой. Они знают, что ты слишком болен, чтобы причинять неприятности. Они это понимают». Пока он говорил, Розенхарт всматривался в своего близнеца. С момента первого заключения Конрад выглядел на пять или шесть лет старше Розенхарт. Его волосы поредели, а из-за потери нескольких зубов щёки немного впали. Но до того лета они всё ещё были, без сомнения, однояйцевыми близнецами. Они были одного роста и весили всего несколько фунтов.

Ничто не могло подготовить Розенхарт к появлению брата в этой комнате. Он похудел на двадцать-тридцать фунтов; глаза запали; вены на руках и шее вздулись; предплечья стали как у старика. Малейшее движение, например, когда он провёл по щеке тыльной стороной костлявой ладони, истощало остатки его жизненных сил.

«Какую сделку ты провернул, Руди?» Он улыбнулся — той старой скептической улыбкой, которой он поддразнивал Розенхарта, когда тот становился догматичным или напыщенным.

«Какую сделку вы можете заключить с этими людьми?» — Его взгляд переместился на Занка, стоявшего позади Розенхарта, а затем на доктора. «Вы не можете с ними иметь дело, потому что всё, чего они хотят, — это прикончить меня. Это их единственная цель».

«Достаточно», — сказал Занк. «Вы не имеете права рассуждать о мотивах деятельности этого учреждения. Вы не имеете права клеветать на государство».

Конрад пожал плечами, как пьяный, и опустил голову. «Я болен, Руди. Я знаю. Возможно, мне осталось недолго».

Розенхарт отчаянно покачал головой. «Я вытащу тебя отсюда и найду тебе подходящее лечение, Конни. Элс и мальчики будут свободны завтра к этому времени».

Конрад поднял глаза и встретился с ним взглядом, в котором сквозь боль промелькнула надежда.

«Как...?»

«Не утомляйся, дорогой брат». Прежде чем Занк или Штреффер успели вмешаться, он шагнул вперед, схватил Конрада за плечо и посмотрел ему в лицо.

«Отпустите пленника. Отойдите немедленно», — приказал Штреффер.

Розенхарт сделал, как ему было сказано. «Я оказываю определённые услуги, важные для государства». Он взглянул на Занка. «Послушай, они знают, что Эльс — верный

гражданин; они понимают, что мальчики заслуживают быть дома со своей матерью.

Это произойдёт. Я говорю тебе, это произойдёт! Он снова посмотрел на Занка, но не получил ответа.

«Это хорошо, Руди; ты молодец». Он снова улыбнулся. Розенхарт отметил, что даже сейчас ему приятно теплое одобрение брата. Так было всегда. Как бы многого он ни достиг, единственное, что имело значение, – это похвала Конни, потому что у Конни были высокие стандарты. Он знал, на что они оба способны, понимал, когда Розенхарт скатывается. Именно Конни всегда поддерживала их на должном уровне, будь то соревнования по лыжным гонкам или освоение нового предмета в школе.

Теперь, когда его брат страдал из-за своих убеждений, Розенхарт чувствовал себя пустым и несостоятельным. В своей Überwinterung – спячке – он уклонился от своих моральных и интеллектуальных обязанностей, замкнувшись в себе, наслаждаясь, когда мог, женщинами, выпивкой и изысканной близостью к творениям великих художников. Он позволил знаменам и лозунгам, репрессиям и принуждению захлестнуть его, убеждённый, что следует высшему призванию и ведёт единственно возможную для него подлинную жизнь.

Но он ошибался. Протест Конни, возможно, был едва заметным и загадочным, но, по крайней мере, он остался верен себе.

Они на мгновение взглянули друг на друга. Присутствие Штреффера и Занка не мешало им общаться. Конрад понял, о чём думает брат, увидел страх и чувство вины в его глазах и смягчил их шутливым подмигиванием. Эти сообщения передавались так быстро, что они едва успевали их замечать и формулировать. Уже через несколько минут после начала встречи они снова были в мыслях друг друга – снова на старом деревянном причале возле фермы Розенхарт, разглядывая свои одинаковые отражения в воде озера и наблюдая за колюшками, скользящими среди водорослей.

«Мы ещё устроим пикник на пристани», — сказал Розенхарт. «Следующим летом мы отвезём туда мальчиков и Элс и покажем им, как ловить форель. А когда ты почувствуешь себя сильнее, мы сходим в поход. Только ты и я, как в старые добрые времена. Может, немного покатаемся на лыжах».

«Да, — сказал Конрад. — Мы обязательно это сделаем».

Занк направился к двери, а Стреффер отвел взгляд в окно.

«Я вытащу тебя отсюда, Конни. Просто держись за меня».

«Хорошо», — сказала Конни. «Это хорошо. Я сделаю всё, что смогу».

Штреффер открыл дверь. «Допрос окончен. Заключённый слишком слаб».

Прежде чем Розенхарт успел что-то сказать, Занк вывел его за дверь. В коридоре он крикнул: «Держись, Конни. Просто держись!»

Выйдя, Занк проводил его до главных ворот, где их ждал Бирмейер с машиной. Когда они подошли, Розенхарт внезапно повернулся и схватил Занка за плечо у ключицы. На мгновение ему показалось, что он его убьёт. «Тебе лучше позаботиться о том, чтобы моему брату оказали надлежащую медицинскую помощь, потому что я лично возлагаю на тебя ответственность за его благополучие». Занк высвободился. «Помни, Занк, — прошипел он, — никогда нельзя быть уверенным в том, какие карты тебе выпадут в жизни».

Он не знал, что имел в виду, кроме того, что система, из которой Занк черпал свою силу, больше не была вечной монолитной определенностью.

Черты лица Занка посуровели, и на мгновение проявилась холодная, садистская посредственность. Возможно, он лучше своих хозяев понимал, что времена для партии и Штази настали опасные. В конце концов, он был ещё молод и, как и любой представитель его поколения, знал, что подземные силы могут однажды оказаться слишком сильны для партийного аппарата. Занк презрительно взглянул на Бирмайера – то ли на Бирмайера, то ли на Розенхарт, неясно, – резко развернулся и пошёл в сторону административного корпуса.

Бирмейер позволил Розенхарту смотреть ему вслед, и в этот момент Розенхарт осознал своё глубокое преображение. Если и существовал «враждебный негативный элемент», то это был он. Он будет противостоять этим людям, их тюрьмам и их сдержанной жестокости всеми силами. Что-то произошло в той комнате, когда он увидел лишь тень некогда гордой фигуры и осанки своего близнеца: непокорность Конрада передалась ему и в процессе метаболизации превратилась во что-то потенциально гораздо более жестокое. Он поднял взгляд на рябь надвигающегося с севера облака и взял себя в руки.