«Зачем вам это там? Они просто ещё одна группа людей, которые добавляют в гору бумаги отчёты, которые никто не читает».

Она остановилась и улыбнулась. «И вы собираетесь написать книгу, которая не будет опубликована. По крайней мере, моя работа обеспечивает мне средства к существованию. Не хочу показаться грубой, но не могли бы вы дать мне высказаться? Мне нужно многое рассказать вам за очень короткое время». Он кивнул, и они продолжили. «Нам нужно пройти проверку, чтобы работать в институте, учитывая то, что мы узнаём в ходе наших опросов».

Среди молодёжи растёт недовольство. Ваша сегодняшняя аудитория – яркий пример. Десять лет назад они бы все встали и ушли, когда Бёме приказал им это сделать. Она замолчала, проходя мимо группы сотрудников Vopos, и одарила их ободряющей улыбкой, на которую ответил им их сотрудник. «Но дело не в этом. У меня всё ещё есть доступ к Департаменту международных отношений, и у меня там есть друг».

«И этот друг показал вам доказательства того, что ГДР поддерживает терроризм на Ближнем Востоке? Это кажется маловероятным».

«Пожалуйста, всё станет ясно, если вы послушаете. Взрыв ночного клуба в Берлине — они знали об этом, хотя теракт осуществили ливийцы. Что я знаю наверняка, так это то, что они собираются устроить что-то грандиозное на Рождество в Федеративной Республике и что в следующем году будут атаки на объекты западных компаний на Ближнем Востоке. У арабов есть список — американские посольства в Иордании и Египте. Иордания будет в январе, Египет — где-то в марте. Что-то запланировано в Вене и, возможно, в Париже, но у нас нет подробностей».

«Не могу поверить, что Штази оставила бы вам доступ к таким материалам. Они бы никогда не стали излагать подобные вещи письменно».

«Конечно, они не изложили это в письменном виде. Эти атаки будут масштабными...

«Такого же масштаба, как взрыв грузовика с бомбой у американского посольства в Бейруте. Если вы не будете внимательно слушать и не передадите эту информацию на Запад, погибнет множество людей».

Розенхарт остановился. «Почему я? Почему меня выбрали на эту работу? Я всего лишь учёный».

«Как и я. Но у нас есть долг».

«И зачем учёному, занимающемуся исследованиями молодёжи, знать об этих вещах? Другой стороне нужно будет знать, откуда вы получили эту информацию».

«Араб много пьёт. Поэтому у него проблемы с почками и печенью. Моя подруга — та женщина, которую приставили за ним присматривать».

Пока он остаётся здесь, в Лейпциге. Она уже получила разрешение на работу с профессором, и она ценный сотрудник. Её выбор был естественным.

«Вы хотите сказать, что ГДР поставляет ему женщину?»

«Да, конечно! Женщина, говорящая по-арабски».

«А он напивается и все ей рассказывает?»

«Так было до его операции. Он привязался к ней, и она была с ним в больнице, когда ему пересадили почку. Ему нужен был переводчик. Он принимал наркотики, и именно тогда она начала узнавать подробности. Мы получили имена двух его сообщников на Ближнем Востоке, и летом они были переданы на Запад».

«Да, именно эти имена убедили их в достоверности вашей информации».

Она кивнула. «Остальное мы вывели из телексов и перемещений профессора». Она избегала упоминать имя Миши.

«Вы уверены, что в этом замешаны власти?»

«Да, но они держатся подальше от планирования, поэтому араба не охраняют так пристально, как следовало бы. Всё проходит через профессора. Это слабое место. Мы знаем, когда профессор приезжает в Лейпциг, когда он посещает виллу, когда он уезжает за границу в Йемен, Ливию или Судан. Мы знаем о его деньгах, которые все поступают от партии».

«Араб сейчас здесь?»

«Он приедет на следующей неделе или через неделю. Мы не уверены».

«И он останется на вилле?»

«Возможно. Он использует и другие места. Мы не узнаем, пока он не приедет».

Они обогнули центр города и теперь добрались до парка. Дети пытались запустить воздушного змея, а одна или две пары сидели на траве. Розенхарт заметил, что некоторые деревья погибли от загрязнения. Везде было то же самое, но в Лейпциге дым от бурого угля, который был причиной этого, казался ещё сильнее в тот день. С тех пор, как он сошёл с поезда, во рту у него не покидал лёгкий привкус серы.

«Мы здесь все кашляем с ноября до весны», — сказала Ульрике, когда он упомянул ей об этом. «Зимой у многих людей проблемы с дыханием. А в Дрездене так же плохо?»

«Ничего подобного», – сказал он. Они остановились на тропинке. Она повернулась к нему. «Обними меня и загляни через плечо». Розенхарт слегка обнял её за талию и плечо. «В дальнем конце парка есть большое тёмно-зелёное здание», – прошептала она ему на правое ухо. «Рядом с ним – вилла, но из-за высокого забора видна лишь её малая часть».

«Понятно», — сказал он, думая, что кто-то вполне мог бы ночью забрать Абу Джамаля. Он отпустил её, взглянув на её лицо и заметив, что кожа её была почти прозрачной.

«Я чего-то не понимаю, — сказал он. — Почему вы не дали всю эту информацию британке, которая была здесь летом? Зачем ждать?»

«Для неё было слишком опасно это выносить. И в любом случае, только после медицинской операции, проведённой арабу в августе, у нас появились веские доказательства планов и дат этих атак».

«Почему вы думаете, что у меня больше шансов рассказать об этом?»

Она посмотрела на него. «Ты справишься. Я знаю».

«Ты знала, что они меня пошлют? Ты меня выбрала?»

«Вы были кандидатом. Мы знали, что вы ехали в поезде с профессором, потому что однажды утром он пожаловался своей секретарше, что увидел вас. Он сказал, что вы как раз тот непродуктивный представитель интеллигенции, которого он презирает».

«Но вы же предложили меня британцам. Иначе они бы обо мне и не подумали».

«Среди других людей — да».

«Что заставило тебя подумать обо мне?»

«Мы знали, что вы довольно часто приезжаете сюда, чтобы вести занятия и читать лекции.

У тебя есть предлог быть здесь. Ты выглядела идеально.

Розенхарт не поверил ни в одно из этих утверждений, но решил не настаивать. Он думал, что плывёт по порогам, и было бы безумием допрашивать единственного человека с веслом. «Какую ещё информацию я могу им передать?»

«Вот и всё. Вероятное время для действий в Иордании и Египте вам, безусловно, достаточно». Они развернулись и выехали из парка.

Она смотрела вниз, на тропинку перед ними. «Ты понимаешь, что мы теперь связаны», — сказала она. «Мы зависим друг от друга, и это опасно для нас обоих. Если тебя поймают, ты им всё расскажешь».

Я тоже. Мы это знаем. Вам нужно быть очень осторожными.

Она подняла взгляд, и в её глазах читался неподдельный страх. Он произнёс примерно такую же речь в Триесте перед дублёром Аннализы.

«Ещё одного я не понимаю, — сказал он. — Почему бы вам не уехать? Если бы вы сами донесли эту информацию, вам бы дали жильё и работу».

«Уходите!» — прошипела она. «Я не уйду. В этом проблема моей церкви: в противоречиях между теми, кто хочет свободы уехать на Запад, и теми, кто хочет остаться и построить страну, где люди могут свободно говорить и встречаться, не думая о стукаче. Они — истинные демократы. Остальные просто хотят новую машину и лучшую жизнь. Я хочу избавить ГДР от этих вонючих стариков, которые крадут у нас всё и взамен твердят банальности о жертвах».

«Если вы продолжите в том же духе, вас арестуют ».

«Пришло время, когда каждый должен рисковать, Рудольф... Руди. Ты же это знаешь».

«Но если мы собираемся работать над этим делом вместе, я должен быть уверен, что ты не поставишь себя в уязвимое положение».

«Мы уже разоблачены. Мы достигли той стадии, когда интеллектуалу вроде вас уже недостаточно просто высказывать умные мысли, которые, как вы надеетесь, поймут одни, а другие — нет. Мы должны занять улицы и захватить наш город».

«Ну, это точно», — сказал он, оглядываясь. Они добрались до очень запущенного квартала, где булыжники на мостовой расшатались, а штукатурка обвалилась с фасадов девятнадцатого века по обеим сторонам улицы. Водосточные трубы оторвались и порвались. Полосы сырости распространились на три-четыре фута по обе стороны от них, а в трещинах процветал мох. Дальше по улице один из домов…

рухнул, и два соседних строения, как мы надеемся, удалось укрепить несколькими столбами лесов.

«Ульрика». Он впервые назвал её по имени. «Я хочу, чтобы ты меня выслушала. Ты видела, сколько полицейских мы встретили по дороге сюда. Они никогда не позволят тебе просто так отобрать у них государство. Ты видела, что произошло в Китае. Ты читала сообщения о том, как члены Политбюро угрожали повторить события на площади Тяньаньмэнь в Германии. Они сделают это и здесь, обещаю тебе. Ты должна уйти. Я не могу, но ты можешь».

«Мы должны идти на риск. Мы будем бороться с насилием ненасилием. Они не могут устроить резню в центре Европы. Мы не живём при Адольфе Гитлере».

Он покачал головой. «Жаль, что мы не можем нормально прогуляться за городом», — сказал он. «В каком-нибудь чистом месте, где нет загрязнения».

Она нахмурилась, затем остановилась и повернулась к нему. «Мы оба достаточно взрослые, чтобы понимать, что ты хочешь двух вещей: переспать со мной и чтобы я влюбилась в тебя — двойной триумф».

Он усмехнулся: «Я упомянул прогулку. Вот и всё».

Она ответила ему тем же взглядом, и в её глазах горел вызов. «Ты понимаешь, что это невозможно?»

«Я не об этом думал. Я...»

«Я наблюдал за вами на этих лекциях. Вы хотите, чтобы люди восхищались вашим тонким интеллектом, вашей страстью к искусству, вашим красноречием, чувством собственного превосходства. Вам нужно соблазнять людей».

«Моя легкость бытия», — сказал он, пытаясь подшутить над ней.

«Нет, это гораздо опаснее».

Он лукаво улыбнулся ей. «Значит, ты не станешь топором для моего замерзшего моря?»

Она покачала головой и указала на трубу, из которой тянулся густой дым через весь город. «Я бы лучше работала на той фабрике или на гравийных карьерах за городом. Лучше уж пусть меня задержит Штази на ночной допрос, чем я отдам свою свободу тебе».

«Не будьте такими радикальными. От того, останемся ли мы оба на свободе, зависит гораздо больше, чем вы можете себе представить».

Она удивлённо посмотрела на него, давая понять, что не ожидала такой реакции. «Не волнуйся. Сохраняй спокойствие, и мы оба справимся».

«Я, как вы выразились, сохраню спокойствие, но это касается не только нас. В этом замешаны мой брат и его семья. Мне есть что терять».

Она кивнула.

«Как мне с вами связаться?» — спросил он.

«Тем же способом, что и раньше, но не ходите в церковь Святого Николая. Распишитесь в книге в церкви Святого Фомы, оставьте любую открытку в кафе или закрепите между двумя пилястрами. Потом ждите снаружи церкви Святого Фомы. Я вас найду».

Он дал ей адрес в Дрездене, но не указал номер квартиры. «Если хотите связаться со мной, отправьте открытку Лоте Франкель. Франкель раньше жила в моей квартире. Подпишите её как Рут , если у вас проблемы, или как Сара, если вам нужно, чтобы я приехал в Лейпциг. Я увижу её и без доставки в мою квартиру».

«Тогда увидимся», — сказала она, отворачиваясь.

'Будь осторожен.'

«Хорошо. А теперь иди, пока не привлекла к себе внимание». Она направилась по улице, которая должна была привести её в центр города. Розенхарт смотрел ей вслед. Примерно через пятьдесят ярдов она внезапно обернулась и улыбнулась ему.

Нет, твёрдо сказал он себе, он не откажется от своей задачи – вывезти Конрада, Эльзу и мальчиков из страны. Это всё, что имело значение.

OceanofPDF.com

11

Берлин

Он направился в участок, не в силах решить, что делать с Кафкой. Она, конечно, оказалась совсем не такой, как он ожидал, но, что ещё важнее, её история была совершенно нелогичной. Лишь горстке старших офицеров было позволено узнать, что ГДР спонсирует терроризм. Просто невероятно, что этот провинциальный университетский работник получил такие важные знания от друга.

Но какое ему до этого было дело? Он связался с Кафкой, и она выдала ему совершенно поразительную информацию. Это всё, что ему было нужно для британцев. Когда он сказал им, что будет больше информации и что они узнают точное местонахождение Абу Джамаля через пару недель,

время, им придется начать действовать в отношении Конрада и Элсы.

Он пересек Дрезднерштрассе и подошел к человеку, стоявшему у чемодана с безделушками на продажу: часами с изображением Карла Маркса на циферблате, парой мужских ботинок, маленьким колокольчиком для причастия, держателем для флага и пустой рамкой для фотографии.

Розенхарт кивнул ему, пожал плечами и развел руками, словно желая показать, что он тоже на мели. Он направился к Карл-Маркс-Плац. Сворачивая к потоку машин, чтобы перейти дорогу, он заметил в пятидесяти метрах от себя мужчину, который до этого смотрел на него, но теперь переключил свой интерес в другую сторону. Это был крупный, поджарый мужчина в клетчатой рубашке оранжевого и зелёного цветов и обтягивающих потёртых джинсах, что делало его бесполезным для разведки. Это был явно не какой-нибудь разбойник из Штази, стремящийся раствориться в общей серости Лейпцига.

Розенхарт понял, что это, должно быть, тот же самый человек, который появился в галерее и наблюдал за ним и Ульрикой в кафе. Он задавался вопросом, следил ли он за ними до парка, и если да, то сделал ли он какие-либо выводы об их визите. Теперь мужчина смотрел на него прямо и, казалось, показывал, что хочет поговорить. Розенхарт был любопытен, но…

Решив, что не хочет иметь с ним ничего общего, он ускорил шаг. Мужчина перешёл на лёгкую трусцу, чтобы не терять связи, и пару раз помахал рукой.

Розенхарту показалось, что он услышал его крик. Вскоре они добрались до площади, где собрались тысячи бойцов Народной полиции. Вокруг толпилось немало сотрудников Штази в штатском, некоторые с оружием за поясом, другие с рациями и фотоаппаратами. Идя по восточной стороне площади к вокзалу, он услышал голос, выкрикивающий его имя.