Он продолжал говорить на эту тему двадцать минут, демонстрируя картины разных эпох, но прежде чем он успел перейти к заключительной части лекции, из середины аудитории раздался голос. Розенхарт прикрыл глаза ладонью и, подняв взгляд, увидел крупного мужчину, стоящего на ногах и с властной надеждой пощипывающего подбородок. «Но какой цели служили обществу эти картины, доктор Розенхарт?»

«Ни одного, потому что не было общества», — резко ответил Розенхарт.

«Вот это я и имел в виду, — сказал мужчина. — Именно это я и имел в виду. Мы все должны согласиться, что главная функция искусства — служить обществу, выражая его стремления и отражая его качества и достижения. Если эти примитивные украшения, эти каракули и мазни не имеют никакого отношения ни к одному обществу, то их следует исключить из сферы искусства».

Розенхарт переместился вправо, чтобы лучше видеть мужчину. «Почему мы все должны соглашаться? Вы действительно верите, что всё искусство, независимо от эпохи, зависит от наших взглядов на то, что является обществом, а что нет? Должен сказать вам, что это очень старомодный взгляд».

Среди студентов пронесся одобрительный гул, явно воодушевлённых этим редким обменом мнениями. Мужчина же не собирался с этим мириться. «Неужели старомодно отдавать предпочтение произведениям искусства, созданным таким развитым государством, как Германская Демократическая Республика, – пожалуй, самым развитым обществом, когда-либо известным на Земле, – граффити первобытных племён?»

Кровь Розенхарта закипела. Он вышел на авансцену и обратился к этому человеку лично: «Проблема ГДР в том, что мы не знаем, какое искусство создало это общество. Почему? Потому что большинство художников, которым есть что сказать, находятся под запретом. Им заткнули рот, и, как ни парадоксально, они работают в условиях, схожих с условиями тех дикарей, которых вы презираете, – в одиночестве, в темноте и без публики. Они пишут для себя и для будущего, потому что наше общество не может или не хочет слышать свой собственный голос, не хочет прислушиваться к своему сердцу».

Мужчина не выдержал и начал проталкиваться вдоль ряда к проходу.

«Да ладно, почему бы тебе не остаться и не обсудить этот вопрос?» — сказал Розенхарт.

«Я больше не буду слушать эту чушь, и если люди поймут, что для них хорошо, они последуют за мной из этого зала». Один или двое попытались пошевелиться, но большинство крикнуло им, чтобы они остались, и принялось медленно хлопать в ладоши. Это было совсем не то, чего хотел Розенхарт. Он поднял руки в воздух и призвал к тишине. «Я пришёл сюда не для того, чтобы смущать университетское начальство, а лишь чтобы поговорить о разрушительной идее о том, что любое искусство должно рассматриваться с точки зрения эволюционного прогресса».

«Единственный человек, которого вы опозорили, — это вы сами», — крикнул мужчина от двери.

Он возобновил свою лекцию, которую выслушали почтительно, но без энтузиазма, поскольку было ясно, что все хотели обсудить только его диалог с анонимным учёным. Когда он закончил, наступила тишина, а затем раздался оглушительный шквал аплодисментов. Профессор философии, представивший его, не поднялся на кафедру, чтобы официально поблагодарить, как было принято, а, покачав головой, ускользнул вместе с коллегой. Розенхарт занялся своими работами и неохотно принял поздравления студентов, затем сошёл с кафедры и присоединился к толпе, вливающейся в зал.

«Что ж, доктор, похоже, это последний раз, когда мы слышим здесь одну из ваших вдохновляющих лекций». Он взглянул налево. Женщина лет тридцати пяти, улыбаясь, смотрела перед ними. «Я рада, что пришла. Это была, пожалуй, лучшая из всех, что я видела».

«Спасибо», — сказал он, желая, чтобы она повернулась к нему лицом. «Но я облажался с этой шуткой про Маркса и Иисуса Христа. Думаю, именно это и разозлило моего критика. Ты знаешь, кто он был?»

«Манфред Бёме, профессор политологии и видный деятель местной партии».

«Бёме! Да, я слышал о нём. Что он здесь делал?»

«Проверяю, как вы. Ваша последняя лекция — о рисунке…»

.'

«Карраччи».

«Да, Карраччи. Это было превосходно. Однако один или два человека заподозрили, что вы лукаво критикуете партию. Текста ни у кого не было, поэтому проверить его было невозможно».

Они вышли в коридор. Он закурил сигарету и огляделся. «После таких вещей я всегда чувствую себя не в своей тарелке. Не хочешь куда-нибудь сходить выпить?» Он заметил очень уверенное лицо, пухлые губы и проницательное, но сдержанное выражение её глаз.

'Почему?'

«Что ты имеешь в виду, когда говоришь «почему»?» — спросил он.

«Я имею в виду, каков ваш мотив?»

«Я знаю вас недостаточно долго, чтобы сформулировать мотив».

«Скоро увидишь».

«Знаю тебя или создаю мотив?»

«Второе», — сказала она.

«Ты хочешь выпить или нет?»

Она посмотрела на него с скорбью. «Хорошо, я отведу тебя в одно знакомое место. Там мы поговорим. Меня зовут Ульрике. Ульрике Клаар».

Он повесил сумку на руку, и они, немного смущаясь, направились к тихой улочке недалеко от вокзала, где сели друг напротив друга за небольшой круглый столик. Розенхарт успел как следует её рассмотреть. Изгиб её бровей наводил его на мысль, что ему следует быть осторожнее с речью, но в её глазах мелькал иронический блеск. Он заметил, что она бледна для этого времени года, что, несмотря на рост, она была худощава и имела привычку улыбаться в конце предложения. У него сложилось впечатление, что она – полная противоположность Соне; что она преуменьшает свою внешность и не особенно стремится казаться привлекательной. Это ему в ней тоже нравилось.

«Мы не можем долго задерживаться», — сказала она после того, как они обменялись неловкими любезностями. «У меня встреча в пять».

«Что-нибудь важное?»

«Да, на самом деле это очень важно, герр доктор».

«Руди, меня зовут Руди».

«Мне больше нравится Рудольф. Оно тебе больше подходит. Но я буду называть тебя Руди, если хочешь».

«Мне тоже скоро пора. Хочу прогуляться перед уходом, может быть, до парка Клары Цеткин».

'Почему?'

«Мне нужна физическая нагрузка».

Она пожала плечами. «Всё в порядке. Но почему ты должен идти?»

«Мне не обязательно идти. Я просто хочу размять ноги».

«Но ты сказал, что тебе нужно уйти».

Дела шли не очень хорошо. Он сделал глоток пива и наблюдал, как три полицейских грузовика вывозят Vopos.

«Что происходит?» — спросил он. «Сегодня в пять тридцать утра на вокзале Дрездена были спецподразделения полиции. Они думают, что что-то произойдёт?»

«Понедельничные вечерние молитвы в церкви Святого Николая. Туда я и пойду после этого. Мы встречаемся каждый понедельник, чтобы молиться о мире. Властям это не нравится, потому что приходят другие группы — защитники окружающей среды, люди, выступающие за выход из ГДР, люди, выступающие за свободу слова и реформы, люди, протестующие против узников совести. Когда-нибудь Штази ворвётся в церковь и заберёт всех. Они уже арестовали многих моих друзей». Её глаза вспыхнули, затем она посмотрела в окно и внезапно выпрямилась. «За вами здесь следили?»

«Я так не думаю. Почему?»

«С другой стороны улицы на нас смотрел мужчина. Сейчас его не видно из-за грузовиков. Думаю, он был на лекции».

«Оно было открыто для публики. Возможно, он ваш поклонник».

Она бросила на него уничтожающий взгляд. «В твоем возрасте тебе не следует так много курить. Ты в опасной зоне».

Он потушил сигарету. «Как он выглядел?»

Высокий, худой, с рыжеватыми волосами, почти как у тебя. Он выглядит сильным...

Может, он и работает руками, но нервный, неуверенный в себе. Он чувствует себя не на своем месте в этом городе.

«Вы очень наблюдательны», — сказал он.

«Но значит ли это что-нибудь для вас?» — спросила она.

Он покачал головой. «Нет, не думаю. Расскажи мне подробнее об этих молитвенных собраниях».

Они начали в прошлом году. В январе мы пытались рекламировать их, оставляя листовки в почтовых ящиках. Но один человек пошёл в полицию, и ещё до того, как все проснулись на следующее утро, Штази и полиция вытащили листовки из почтовых ящиков длинными пинцетами. Где-то у Штази был запас специально длинных пинцетов именно для этой цели.

«Это самая удивительная часть истории».

«То есть никто не пришел?»

«Нет, в итоге пришло около пятисот человек. С этого всё и началось». Она улыбнулась и помешала чай. Розенхарт наблюдал за ней.

«Конечно, — продолжила она, — многие отдавали листовки в полицию из страха. Но теперь они начинают понимать. Летом один человек организовал фестиваль уличных музыкантов. Я помню эту дату, потому что это был мой день рождения, десятого июня. Музыканты съехались со всей ГДР и начали играть в центре, но, поскольку это не было официально разрешено, полиция вмешалась и арестовала всех, у кого были музыкальные инструменты — они даже арестовали музыкантов городского оркестра за то, что они несли футляры для скрипок». Она подавила смешок, но её глаза начали слезиться. «Представляете? Они арестовали музыкантов из оркестра в… город Баха ». Она приложила костяшку пальца к уголку глаза, чтобы остановить слезу.

«Они боятся собственной тени», — пробормотал он.

«Нет, они боятся нас. Нас, народа».

«Мы, народ», — размышлял он.

Наступила тишина, хорошая тишина, подумал он, потому что никто из них не чувствовал необходимости что-либо говорить.

«Мой друг, — начала она, — подумал, что вы, возможно, брат Конрада Розенхарта, кинорежиссера. Так ли это?»

«Он мой близнец». Он помолчал и отвёл взгляд. «Он в тюрьме».

'Зачем?'

«Как обычно…» Он остановился, внезапно ошеломлённый мыслью о Конни. «Видишь ли, он больше не может. В прошлый раз они его сломали».

Её рука нерешительно задергалась по поверхности стола. «Извините. Тем, кто снаружи, почти так же плохо, — сказала она, — беспомощность, незнание. Так они это и задумали, чтобы навредить как можно большему числу людей, связанных с их целью».

«Вы говорите так, как будто вы об этом знаете».

Она кивнула. «Каждый что-то знает. Лучшее, что можно сделать, — это поддержать близких. Это притягивает часть яда».

«Что за страна», — пробормотал он себе под нос. «И жену Конрада забрали. Детей забрали».

Она недоверчиво покачала головой. «Тогда зачем ты сегодня так рискнул? Это не останется без внимания. Поверь мне. Не сейчас, когда твой брат в тюрьме».

«Я не собирался ничего говорить, — сказал Розенхарт. — Но потом я сделал глупое замечание о Христе и Марксе, и когда этот дурак начал нести чушь, я…»

. .'

«У меня сложилось впечатление, что ты круче этого». К ней вернулось её довольно критическое отношение.

«Возможно, мне стоило бы это сделать, но именно из-за поведения этого человека Конрад оказался в тюрьме. Знаете, каждый формальный акт самовыражения должен быть проверен комиссией простаков. Записи в каталоге, который я составил для Художественной галереи, проверяют пять человек. И каждый считает, что должен внести поправку или какое-нибудь простодушное замечание. Мне приходится говорить им, что Рембрандт не был членом партии. Единственным преступлением Конрада было создание фильма для личного пользования, который не понравился властям, – и за это они поставили крест на его карьере и посадили его в тюрьму. Они разрушили его здоровье, потому что им не понравился его фильм».

Она кивнула в сторону пары, которая села рядом с ними. Это было предупреждением ему, что его могут подслушать. «Когда вы вернётесь в Дрезден?»

«Сегодня вечером, наверное… Я не уверен. Надеюсь кого-нибудь встретить».

'Ой?'

«Это неважно. Это связано с работой».

«Вы увидите этого человека после прогулки в парке?»

Он кивнул.

«А в Дрездене, что вы будете делать, когда вернетесь?»

«Сейчас моя жизнь полностью поглощена Конрадом. Это довольно сложное дело, — он помолчал. — А потом, полагаю, я в конце концов займусь написанием книги по этим беседам — книги, которая, конечно, никогда не будет опубликована».

«Но это книга, которую будут читать», — весело сказала она.

'Я надеюсь, что это так.'

«Это станет делом всей вашей жизни. Великая книга. Книга, которая разрубит замерзшее море внутри нас».

«Это замечательная фраза, — сказал он. — Я бы хотел её использовать».

«Тогда вы должны отдать должное автору». Она загадочно подняла взгляд от чая.

«Извините, я не узнаю. Кто это сказал?»

«Кафка», — очень тихо сказала она. «Франц Кафка».

OceanofPDF.com

10

Парк Клары Цеткин

Выйдя из кафе, Ульрика раздраженно откинула с лица выбившиеся пряди темно-каштановых волос. «У нас мало времени. Ты должна очень внимательно слушать все, что я говорю. Но сначала я должна узнать, как ты узнала о вилле в парке Клары Цеткин».

Розенхарт подготовил ответ к встрече с Кафкой: «Я провёл собственное расследование в Дрездене. Я узнал об этом от коллеги Миши из Технического университета. Случайно я узнал, что Абу Джамаль живёт там».

Она с сомнением нахмурилась. «Ничто подобное не происходит случайно. И, пожалуйста, не называйте имён».

«Поверьте мне, неважно, откуда я это знаю».

«Это важно , — сказала она, — но я не буду обращать на это внимания. А теперь слушайте. Мы пойдём в парк пешком. Мы пойдём длинным путём, чтобы избежать камер слежения. Они отслеживают передвижения людей. Это не займёт много времени. Я покажу вам виллу, но не будьте слишком заметны. Помните, в этом городе каждый четвёртый из тех, кого вы видите, так или иначе работает на Штази».

Они отправились на юго-восток города. «Я свободно говорю по-арабски».

Она шла быстро и говорила, опустив голову. «Большую часть детства я провела в арабских странах. Я изучала европейские языки в университете и работала на правительство устным и письменным переводчиком документов. Я тоже работала в университете, занимаясь тем же, хотя сейчас моя должность гораздо менее секретная, чем раньше. Я работаю в Центральном институте исследований молодёжи, что само по себе требует определённого допуска к секретной информации».