Владимир широко улыбнулся ему и покачал головой. «Не принимай меня за дурака, Розенхарт. Я знаю, что ты ездил в Италию неделю или две назад, потому что мы провели о тебе расследование. Я не могу предположить, какие у тебя отношения с западными спецслужбами и известно ли Главному управлению внешней разведки, чем ты занимаешься, но ведь именно поэтому ты хочешь узнать об Абу Джамале и Мише, не так ли? Давайте будем честны друг с другом».

Розенхарт чувствовал себя не в своей тарелке, но у него был проблеск понимания.

Идрис, должно быть, следил за Мишей по поручению КГБ. Это означало, что КГБ интересовался связями Миши с Абу Джамалем и Штази по тем же причинам, что и британцы. Это могло означать, что КГБ не одобрял поддержку терроризма Восточной Германией.

Владимир стоял, погруженный в глубокую задумчивость. Затем он ободряюще кивнул. «Расскажи мне, в чём твоя проблема, Розенхарт».

«Это сложно, — начал он. — Мне дали надежду, что если я найду информацию об Абу Джамале, то, возможно, смогу добиться освобождения брата. Даже самая незначительная информация может помочь».

Расчёт был виден в глазах россиянина. «Абу Джамаля нет в ГДР, но, насколько нам известно, он возвращается для консультаций на виллу в Лейпциге. Это вам как-то поможет?»

«Вилла? Зачем ты мне это рассказываешь?»

«Потому что я ожидаю обмена информацией. Я хочу, чтобы вы рассказали мне всё, что передаёте своим друзьям на Западе».

«Как называется вилла?»

Владимир подошёл к одному из своих людей и что-то шепнул ему. Мужчина вышел из комнаты.

«Вы реформатор?» — спросил его Розенхарт через несколько мгновений.

тишина.

«Сегодня каждый — реформатор. Это единственный путь. Но партия в Восточной Германии этого не поняла и не будет проводить необходимую программу модернизации. Всё предрешено. Разве не так сказано в Библии?»

«Не на Берлинской стене. Хонеккер говорит, что она простоит ещё сто лет».

Владимир повернулся к нему. «Да, и председатель Народной палаты с ним согласен; секретари Центрального Комитета, министр государственной безопасности и первые секретари всех округов, включая Дрезден, – все говорят, что Стена будет стоять вечно. Придётся поверить им на слово». Когда русский говорил таким саркастическим тоном, можно было сделать вывод, что КГБ понимал, что ситуация меняется или должна измениться. Это заставило его задуматься, сколько времени КГБ тратит на наблюдение за лидерами ГДР.

Другой вернулся с папкой. Владимир несколько минут листал её, а затем, развернув карту, разложил её на столе в углу и приказав Розенхартту посмотреть ему прямо в лицо, сказал: «Я верный коммунист, Розенхарт, и верный гражданин Советского Союза».

Поймите это. Вы также должны знать, что я ценю преданность во всех своих отношениях.

Розенхарт кивнул и посмотрел на карту Лейпцига. Она была покрыта примерно шестьюдесятью круглыми чёрными наклейками. Некоторые сопровождались пометками, написанными кириллицей, другие – пустыми бирками. «Это конспиративные квартиры Штази в Лейпциге. Всего их семьдесят восемь».

'Семьдесят восемь!'

«Их становится всё больше с каждым годом. Но у нас больше нет доступа к актуальной информации. У нас три адреса». Он указал на точки в центре города. Затем он повернулся и схватил Розенхарт за плечо.

Он был гораздо меньше Розенхарта и должен был смотреть ему в глаза снизу вверх. «Какие бы осложнения и интриги вам ни пришлось пережить, наша помощь должна оставаться в тайне. Я не потерплю, чтобы вы что-либо от нас скрывали. Я хочу знать всё. Такова цена моей помощи».

«Я понял с первого взгляда, — любезно ответил Розенхарт. — Я здесь только для того, чтобы помочь вам всем, чем смогу. Я выполню свою часть сделки».

«Хорошо. Девушка, с которой ты был сегодня вечером, больше не имеет к ней никакого отношения. Она работает на Штази. Мне не нужны ни малейшие намёки на то, что мы с тобой сотрудничаем».

«Я работаю с ней».

«Тогда держитесь подальше. И больше никаких подобных случаев».

«Сегодня вечером не было ни одной серии».

«Хорошо». Он помолчал. «Если ты ещё раз займёшься любовью с этой женщиной, ты пожалеешь об этом».

Розенхарт кивнул.

«Я рад, что мы прояснили ситуацию. Если смогу, я разузнаю о вашем брате».

Розенхарт на мгновение замер. «Иногда мне кажется, что это похоже на роман Кафки». Он наблюдал за реакцией Владимира.

«Я не читаю Кафку», — равнодушно сказал он.

«Значит, Кафка для тебя ничего не значит?»

«Я читал его в юности. Даже тогда мне это казалось детской ерундой».

Розенхарт попробовал зайти с другой стороны: «Вы следили за мной? Вы послали кого-нибудь встретить меня в Триесте?»

«Герр доктор! Я не слышал вашего имени до прошлой недели. Как я мог послать кого-то в Триест, чтобы за вами присматривать?»

«И вы никого не послали в галерею, где я работаю?»

«Конечно, нет. Зачем мне это делать? Мы так не работаем».

Интервью подходило к концу. «Как с вами связаться?»

«Вы этого не сделаете. Мы свяжемся с вами примерно через неделю», — он помолчал.

«Если хочешь освободить свою семью, ты должен сохранить в тайне всё, что было между нами. А теперь иди и почитай хороших русских авторов. Забудь о чехах; они слишком мрачны для этих светлых времён».

«Времена света?»

«О да, времена света, герр доктор, времена света». Он открыто окинул Розенхарта оценивающим взглядом и протянул руку. «Посмотрю, что смогу для вас сделать».

До свидания.'

Один из мужчин дал ему листок бумаги, и он запомнил три адреса в Лейпциге. Затем его отвезли на расстояние в километр от его дома.

Он вышел из квартиры и оставил его на пустыре между тремя огромными домами. Было уже больше четырёх, когда он свернул за угол на Лотценштрассе и увидел машину, ожидавшую его. Он проигнорировал её и продолжал идти к своему дому с нерешительной, словно пьяный, решимостью. Не успел он дойти до двери, как из машины выскочили двое сотрудников Штази и подошли к нему.

«Пожалуйста, предъявите удостоверение личности», — крикнул один.

Пока мужчина осматривал его, другой спросил, где он был.

«Пытаюсь переспать», — пробормотал Розенхарт.

«Тебе бы следовало лечь в постель, старик. Ни одна женщина не посмотрит на тебя в твоём состоянии».

Розенхарт спросил, можно ли ему пойти. Ему вернули карточку, и он поплелся к своей двери.

Он проспал большую часть воскресенья и вечером прочитал лекцию, сделав пару отрывков. Рано утром в понедельник он собрал чемодан и отправился на главный вокзал, чтобы сесть на первый поезд до Лейпцига. Насколько он мог судить, за ним никто не следил. Поезд опоздал, и он выпил несколько чашек кофе, наблюдая за группой безутешных фольксполицаев, стоявших вокруг штабеля щитов. К нему подошёл офицер, чтобы купить кофе.

«Почему вы здесь?» — любезно спросил Розенхарт.

«Негативные враждебные элементы угрожали нарушить порядок на станции».

«Разве негативные враждебные элементы никогда не спят?»

«Мы должны быть бдительны все время», — недовольно сказал офицер.

«И вообще, какое тебе до этого дело?»

«Ничего. Я просто рад, что мы в таких надежных руках».

«Спасибо», — сказал мужчина без тени иронии. «Хорошего вам дня».

Розенхарт поднялся на одну из платформ, где останавливались поезда, проходящие через город. В вагон вошло около дюжины человек.

Устроившись, он направился прямо в туалет, где умылся под струёй холодной воды и посмотрел на своё отражение. Зеркало было…

нацарапанными словами, чтобы прочесть которые, ему пришлось наклониться: Glasnost in Staat и Кирхе. Кейне Гевальт ! - Свобода в церкви и государстве. Никакого насилия! На стене той же рукой было выгравировано: Wir sind das VOLK ! - Мы НАРОД!

Благородные чувства по отношению к такому акту вандализма. Интересно, как всё больше граффити появляется повсюду.

Рассвет наступил с прохладным осенним светом, высветившим клочья тумана, застывшего над реками и озёрами. Повсюду лето отступало: деревья увядали, а сорняки вдоль железнодорожных путей были мертвы и поломаны, готовые вот-вот рухнуть в зимнюю землю. Как ни странно, с приходом осени Розенхарт всегда чувствовал себя бодрым и полным возможностей, и, глядя на коров, пасущихся на обильно росистых пастбищах Саксонии, он внезапно почувствовал прилив оптимизма. Каким-то образом он освободит Конни, Эльзу и мальчиков.

Они прибыли в Лейпциг чуть позже девяти, дважды задержавшись из-за неустановленных технических проблем. На вокзале собрались десятки сотрудников Vopos в летней форме и привычные кучки людей в штатском, не имевших никакой очевидной цели. Но, похоже, никто им не интересовался, и он смог незамеченным пройти от входа и направиться к Карл-Маркс-плац, месту, где однажды наблюдал, как первый секретарь Хонеккер председательствовал на фестивале организации Freie Deutsche Jugend – Свободной немецкой молодёжи. Его отшатнуло зрелище щеголеватого старичка в сером костюме, синем галстуке и красной розетке, питавшегося молодёжью, сидящей внизу, высасывая из неё энергию и творческие способности.

Он подошел к газетному киоску и купил экземпляр журнала Das Magazin .

Держа его в свободной руке, он прошёл пару сотен ярдов до церкви Святого Николая и вошёл через боковую дверь, поскольку главный вход был заблокирован строительными работами. Он постоял несколько мгновений в заднем ряду скамей, глядя на гипсовые пальмовые ветви, растущие из колонн, затем перешёл в небольшой офис в задней части церкви, где продавались религиозные книги и открытки. Следуя указаниям Харланда и американца в их последний час совместного пребывания в Триесте, он купил три открытки с видами церкви, расписался в книге посетителей именем Гелерт и написал: «Мои глаза видели пришествие славы».

Первую открытку с той же цитатой прикрепили к двери дома номер тридцать четыре по Бургштрассе; вторую оставили пустой между двумя пилястрами под часами старой ратуши; а третью, с надписью «Марте с любовью», оставили неприветливой хозяйке ближайшего кафе.

Сделав это, он направился к Фомаскирхе, величественной церкви, где И.С. Бах когда-то руководил хором, и повторил свои замечания во второй раз.

книгу, подписавшись как Гарри Шмидт. На улице, под слабым осенним солнцем, он закурил и читал «Das Magazin» . К нему подошла молодая пара, желая сигарет и пива. Он дал им сигареты, но сказал, что у него нет денег, что было правдой.

Харланд велел ему не ожидать, что Кафка немедленно выйдет на связь, поскольку эта первоначальная процедура была лишь способом заявить о себе и, что ещё важнее, знаком того, что он проинформирован МИ-6. Кафка предпримет свой шаг только тогда, когда будет уверен в безопасности. Примерно через час Розенхарт добрался до университетской столовой, куда организаторы цикла лекций выслали ему талон на питание, и пообедал ранним обедом из тушеного мяса и клецок. Выяснилось, что он прибыл туда одновременно с различными университетскими спортивными командами, все из которых сидели на высокобелковой диете. Он сел среди гребцов и их тренеров и взял себе добавку, немного сыра и чашку кофе.

К половине третьего он стоял перед полным лекционным залом, где студенты и преподаватели университета толпились в проходах, слегка сожалея об обеде. Он всегда нервничал перед выступлениями, поэтому так усердно переписывал и перечитывал свои доклады, что к моменту их выступления выучил весь текст наизусть. Длинное вступление профессора философии не успокоило его, но затем свет погас, и на экране появилось изображение быка из доисторических пещер Ласко в Центральной Франции. Розенхарт позволил слушателям несколько мгновений смотреть на быка, а затем начал говорить, и слова, казавшиеся такими банальными на бумаге, ожили. Он говорил о технике, об ограниченности палитры первобытного человека, об условиях, в которых он писал, и об использовании таких современных идей, как композиция, перспектива и ракурс. Он чувствовал себя воодушевленным, полностью владея своим материалом и аудиторией.

«Вероятно, это нарисовал молодой человек около восемнадцати тысяч лет назад. В той же пещере есть и другие животные, о которых мы знаем по…

Радиоуглеродное датирование было выполнено другими художниками гораздо позже. Нам они кажутся одним произведением, относящимися к одному периоду, но на самом деле художников разделяют две тысячи лет. Вероятно, они даже говорили на разных языках. — Он поднял взгляд от работы. — Эти двое были так же далеки друг от друга, как Карл Маркс от Иисуса Христа. — Среди преподавателей пробежала нервная дрожь, а некоторые студенты ухмыльнулись. — Не по своей природе, спешу добавить, а во времени.

Он не мог понять, что на него нашло, чтобы отступить от темы, которая лишь ослабила бы посыл его текста. Он попросил следующий слайд, изображавший скачущего бизона из пещер Альтамира на севере Испании. Он чувствовал, какое впечатление это производит на слушателей. Кто-то в первых рядах восторженно захлопал в ладоши. «Если бык был великим произведением искусства, — продолжил он, — то этот, написанный около семнадцати тысяч лет назад, — шедевр, не имеющий себе равных. Благодаря тонкому применению тонов и теней, а также искусному использованию цвета, изображение достигает совершенства, недостижимого ни одним современным художником. В этом существе есть объём, масса и энергия, оно возникает живым и осязаемым из шероховатой поверхности скалы, словно скала сама породила быка. Шерсть, борода и мех животного почти осязаемы. Этот зверь жив , друзья мои, и это величайшее произведение искусства, которое вы увидите в своей жизни».

Основы были заложены. Розенхарт перешёл к своей теории. Если расцвет искусства пришёлся на 7000 лет до того, как человек начал сеять семена, на тысячелетия до того, как он сел на лошадь или изобрел колесо, как можно мыслить искусство в терминах эволюции? Эволюция подразумевает постепенное совершенствование с течением времени, накопление качеств и избавление от недостатков. «Но ни в чём, — сказал он, поворачиваясь от бизона к зрителям, — эта картина не имела себе равных во всей истории искусства — ни в простоте техники, ни в общей гармонии рисунка, ни в выразительной живости формы. Этот человек наблюдал и анализировал со всей быстротой и уверенностью современного человека. На самом деле, он превзошёл нас».