Розенхарт покачал головой. «Я ничего не помню об этом месте».

«Это позор, потому что это ваш долг перед государством, государством, которое закрыло глаза на чудовищные преступления вашей семьи и дало вам преимущества социалистического воспитания, лучшее образование в мире».

Розенхарт посмотрел на него, не в силах выразить ничего, кроме недоверия. «Вы критикуете нацистов. А как насчёт Баутцена, где вы держали и пытали моего брата, даже не сказав его семье, в чём он был признан виновным?»

«Его осудили за распространение фашистской пропаганды, ставящей под угрозу мир».

«И что это значит? Как снятие личного фильма и показ его нескольким коллегам может угрожать миру? Разве это фашистская пропаганда?»

И за это вы отправили его в тюрьму, которую использовали нацисты. Что бы вы ни говорили о Западе, они не заполняют старые нацистские тюрьмы своими людьми.

«Одних этих замечаний достаточно, чтобы получить срок в политическом суде Баутцена».

«Нет», — сказал Розенхарт громче, чем намеревался. «Вы больше не будете мне угрожать. Я всего лишь выполнил ваши пожелания. Со мной не будут обращаться как с врагом государства». Он замолчал, чтобы собраться с мыслями, понимая, что переходит границы дозволенного Штази. Он должен был изобразить себя человеком с независимым мышлением, со своими собственными взглядами, но при этом человеком, чья преданность не вызывала сомнений. Тогда ему поверят.

«Послушай, — сказал он, — я понимаю, что тебе нужно заниматься своими делами. Но с Конрада уже хватит. Он хороший человек и хороший социалист. Вся его вина — в недальновидности. Отпусти его».

«Это невозможно».

Розенхарт подождал несколько мгновений, а затем сказал: «Я знаю, что вас интересует то, что может предложить Аннализ. Иначе вы бы не тратили на меня своё время. Она будет играть только в том случае, если я буду в этом участвовать. Её положение в НАТО настолько секретно, что ваши офицеры не подойдут к ней и на милю, а если попытаются связаться с ней, она просто доложит об этом. Вы работаете со мной, или никто. А если вы работаете со мной, вы освободите Конрада».

Лицо Шварцмеера посуровело. «Это невозможно. Ваш брат подозревается в преступной деятельности».

«Я в это не верю. Он больной человек, неспособный представлять для вас ни малейшей угрозы. Пусть возвращается к жене и детям. Пусть найдёт необходимое лечение для сердца и зубов».

«Раньше, когда он был на свободе, его ничто не останавливало».

«Ни один врач или стоматолог не захотел его принимать».

«Ну, ему придётся ждать своей очереди, как и всем остальным. Никто не может рассчитывать на особое отношение».

«Его зубы испортились в Баутцене из-за побоев и диеты.

Когда он вышел, ваши люди не дали ему сходить к стоматологу. Он даже не смог попасть на приём к ветеринару. Отпустите его домой. Он достаточно настрадался». Розенхарт почувствовал, что в его голосе слышны умоляющие нотки.

Шварцмеер отошел от эркера на восточной стороне дома, того места, где в последний раз сидела его мать, такая прямая и неприкасаемая, и направился в центр комнаты.

«Кто о нём позаботится? Его жена помогает с расследованиями».

Его ужаснула унылая, грубая эффективность. «Хорошо», — наконец сказал он.

«Ты победил. Если ты вернёшь Эльзу и детей домой и дашь мне гарантию, что больше не будешь с ними издеваться, я буду сотрудничать. Тогда мы поговорим о Конраде».

«Не заключайте с нами сделок», — резко ответил Шварцмеер. «Как я уже продемонстрировал, привезя вас сюда, в замок Клаусниц, ваша семья в долгу перед народом Восточной Германии за их терпимость. Самое меньшее, что вы можете сделать в ответ, — это действовать в интересах безопасности государства».

«Но я это сделал», — ответил Розенхарт. «Ты обещал освободить Конрада, если я поеду в Триест. Я сделал то, что ты хотел. А теперь…» Он остановился, чтобы сдержать нарастающее чувство беспомощности. «Ты не сможешь сделать это без меня, и не думай, что я не понимаю, что она может предложить. Безопасность государства в твоих руках, а не в моих».

«Предупреждаю вас, это...»

«Нет, предупреждаю вас , генерал, — сказал он, повышая голос. — Если вы не освободите Эльзу и детей, Аннализа никогда вам не поможет. И прежде чем вы снова меня перебьёте, есть ещё одно условие моего сотрудничества. Чтобы…

Для обеспечения следующего этапа этой операции я должен быть свободен и иметь возможность свободно передвигаться без наблюдения, где захочу». Он знал, что это невозможно, но видел, что Шварцмеер готов пойти на какие-то уступки. И за этим, рассуждал Розенхарт, стояла уверенность, что первый секретарь и глава Штази уже знали о том, что Аннализа Шеринг может предложить НАТО. Шварцмеер должен был это для них получить.

«А теперь, — сказал он, направляя ноющие конечности к двери. — Я хотел бы вернуться в Дрезден. Я уже потерял несколько дней. Мне нужно поработать».

Шварцмеер преградил ему путь. «Обмани меня, Розенхарт, и я увижу, как твои нацистские мозги будут выдавлены из твоей головы тисками».

Розенхарт улыбнулся, увидев эту гротескную картину, и понял, что Шварцмеер сожалеет о столь грубой фразе. «Я просто хочу жить в мире, генерал, и видеть, как мой брат выздоравливает. Это всё, чего я хочу. И если я смогу помочь вам в этом, то буду считать, что выполнил свой долг. Могу ли я теперь вернуться домой?»

«Как она с вами свяжется?»

«Не знаю. Но я знаю, что она уже всё организовала. Она свяжется со мной ближе к концу месяца».

Шварцмеер ничего не сказал, но отступил в сторону. Розенхарт подошёл к открытым французским окнам, откуда, как он знал, вела каменная лестница, ведущая в сад. Внизу его ждали трое мужчин.

«Мы будем на связи», — сказал Шварцмеер.

Розенхарт слышал только пение птиц, доносившееся из большого заброшенного сада, который в детстве был его игровой площадкой.

OceanofPDF.com

7

Дрезден

Поздно вечером в пятницу его вернули в Дрезден в неприметном автофургоне.

За выходные он закупился продуктами, много спал и один раз зашёл в бар неподалёку, но ни с кем из знакомых не общался. Затем, с началом рабочей недели, он решил выработать для себя неизменный распорядок дня.

Если раньше он добирался до центра города разными маршрутами, останавливаясь по пути выпить кофе, то теперь он придерживался одной и той же дороги, каждый день ровно в 8:50 утра приезжая в Цвингер, огромный дворец в стиле барокко, где, помимо прочего, хранилась коллекция картин старых мастеров в Художественной галерее. Он обедал на той же скамье, глядя на отреставрированную оперу Земпера, а затем возвращался в свою квартиру рядом с Техническим университетом около 20:30, выпив пару коктейлей в том же баре.

Его целью было усыпить бдительность групп наблюдения Штази и оценить их силу. Вскоре он привык к тому, что окружающие его мужчины и женщины трогали свои носы, перекладывали сложенные газеты из одной руки в другую, снимали тёмные очки и размахивали носовыми платками.

Он видел двух разных мужчин с чем-то, что выглядело как один и тот же металлический футляр для камеры, два раза подряд по утрам. Он знал, что в нём лежала сменная одежда.

– вероятно, каска, очки, парик и накладные усы, а также ботинки на толстой резиновой подошве, чтобы изменить рост человека. Он чувствовал, что наблюдатели следуют за ним по обеим сторонам улицы: один почти параллельно ему, другой примерно в тридцати ярдах позади, а третий примерно на таком же расстоянии впереди. Он понимал, как они меняют позиции и сменяются другими людьми в бесконечно меняющейся хореографии. Он отметил постоянные наблюдательные пункты по дороге на работу – мужчин, слоняющихся по углам улиц, читающих журналы или просматривающих расписание автобусов. И он видел, как наблюдатели замедляли шаг или меняли направление, когда он неожиданно останавливался.

купить пачку сигарет; как белая или темно-зеленая «Лада», следовавшая за ним в потоке машин, подъезжала к обочине.

Неужели они забыли, что он прошел точно такую же подготовку, как и они?

Наверняка в его досье упоминалось, что он прошёл курсы по наблюдению и противодействию наблюдению, изучал использование тайников, анализ целеуказания, точки обнаружения слежки и использование маскировки, чтобы перехитрить слежку и усилить её. Они должны знать, что их секретное ремесло тоже принадлежит ему: возможно, немного устаревшему, но с каждым днём всё лучше и лучше.

В шпионской школе он не особо преуспел в основах своей новой профессии, но это не помешало ему в конечном итоге отправиться за границу.

Именно поэтому он вообще согласился вступить в Штази. Сомнения по поводу его роста (он был на несколько дюймов выше нормы для шпиона), его политической целеустремлённости и того, что называли его моральными устоями, были перевешены его способностями к языкам и способностью к рассуждению. По правде говоря, блистать среди тупиц и головорезов было несложно, и он без труда прошёл отбор в HVA.

У Розенхарта было много времени, чтобы подумать и по-новому взглянуть на свой город. Жизнь в Дрездене казалась ему совершенно безрадостной, и ему было стыдно за обшарпанный мир вокруг. Он с раздражением заметил осколки камней на тротуаре, тянувшемся вдоль его улицы. Они были такими с тех пор, как он себя помнил, как отвалившаяся черепица с крыши его дома или уличный фонарь, сбитый грузовиком год-два назад и повисший под углом сорок пять градусов. Городские власти, конечно же, вполне могли бы привести это место в порядок, но даже несмотря на то, что до празднования сороковой годовщины ГДР оставалось всего несколько недель, им не пришло в голову попытаться соответствовать лозунгам, возвещавшим на каждом общественном здании о чудесах жизни в социалистическом государстве.

Ему казалось, что в этой серости есть некая цель, словно было принципиально решено, что любые улучшения, любое облегчение уныния слишком сильно уступят буржуазным ценностям Запада. По сравнению с беззаботным населением Триеста его сограждане казались неуклюжими, грубыми и оторванными от жизни. Они просто существовали. После девяти вечера улицы пустынны, люди слишком скучают, разоряются или устают от работы и поисков самого необходимого, чтобы заниматься чем-то, кроме как уткнуться в телевизор и наблюдать за жизнью в параллельной вселенной Запада.

Германия. Какой странный опиум это был для народных масс коммунистического государства, приближающегося к своему славному юбилею!

Конечно, были и те, у кого ещё оставался избыток энергии. Он видел, как они тренировались в спорте или с головой уходили в различные мероприятия, организованные партией и заводом. Другие же были одержимы своими проклятыми заочными курсами, хотя полученные квалификации мало что давали для улучшения их жизни в безликих многоквартирных домах, выраставших вокруг Дрездена; дипломы и сертификаты не обеспечивали им пропитание, не сокращали очередь на «Трабант», не позволяли съездить в отпуск за границу, не покупали телефон или новую куртку. Это была бессмысленная работа, призванная занять людей и хоть как-то служить государству, поскольку считалось, что самосовершенствование укрепляет коллективную мощь ГДР.

Он знал, что это часть соглашения, которого людям приходилось добиваться с партией. Они демонстрировали свою лояльность, время от времени выражая почтение и на словах признавая идею социалистического прогресса. Конрад запечатлел это в сценарии под названием « Лунатики», который стал его самым откровенно политическим произведением. Он возник из их разговора о странностях соседей Розенхарта. Был толстяк Вилли Лудц, торговавший автозапчастями в квартире, где он хранил детали автомобильных двигателей, завёрнутые в промасленные тряпки и каталогизированные, словно драгоценные находки археологических раскопок. Старый Клемм из дома номер семьдесят четыре проводил большую часть времени в библиотеке, постигая тайны марксизма-ленинизма и читая « Новую Германию» в тайном поиске соответствия того, что видел вокруг, текстам политической веры. А в доме номер двадцать два жила незамужняя мать по имени Летиция, которая, как узнал Розенхарт, время от времени подрабатывала проституткой в отеле «Бельвю», чтобы свести концы с концами.

Эти персонажи были вплетены в историю, вдохновлённую книгой, которую Конрад читал о племени, живущем на Амазонке, которое верило, что всё их бодрствование – это сон, а настоящая жизнь протекает во сне. Всё самое важное в историях персонажей, основанных на образах Людза, Клемма и Летиции, происходило в безграничной и безграничной свободе их мира сновидений. Это была довольно трогательная идея, и Конрад пожалел, что его брат не смог снять «Лунатиков» дольше, чем несколько минут .

Он тоже двигался словно в трансе и совершал обходы Картинной галереи с необычайно тяжелым усердием, посещая ежедневные

Встреча с директором, профессором Лихтенбергом, посещение реставрационного отдела, где он следил за работами Тициана, Пармиджано и Вауверманса, и составление одного из бесконечных отчётов о том, как донести до людей высокое искусство с социалистическим посылом. Галерея не была свободна от присущей Восточной Германии бумажной волокиты, гор отчётов, комментариев и анализов – или Papierwulst – которые заполонили все офисы страны. Он знал, что никто их не прочтёт, но это было просто требованием его работы, протоколом, которым было бы глупо пренебрегать.

В среду, 20 сентября, он решился на свой первый риск. Он сделал крюк во время обхода галерей и оказался у кабинета Лихтенберга, где обнаружил ассистентку профессора, Соню Вайс, одну. Она сидела на краю стола, полируя ногти и читая старый венгерский туристический буклет. У них с Соней когда-то был короткий, несложный роман, длившийся шесть или семь месяцев, который закончился без злобы, когда она нашла себе кого-то по душе. Её отношение к сексу и способ ухода были столь же прямолинейны. Два года спустя они всё ещё оставались верными союзниками, и, поскольку Штази не назвала её имени на допросе неделей ранее, он предположил, что она не была их информатором.