«Ты хорошо учился, — продолжал Рихтер. — Сыновья Розенхарта были лучшими учениками, которых когда-либо помнили в этой маленькой сельской школе, что, я полагаю, не так уж много значит для сообщества пастухов и лесорубов».

Вы оба учились в Берлинском университете имени Гумбольдта, где проявился ваш талант к языкам. Ваш брат изучал политическую теорию. Вы получили докторскую степень по истории и преподавали в Гумбольдтском университете. Вам было двадцать восемь, когда к вам обратилось Министерство государственной безопасности. Он остановился и заглянул в тонкую синюю папку. Взгляд Розенхарта упал на печать Штази – руку, держащую винтовку под развевающимся знаменем. – Вы прошли обучение в школе MfS в Потсдам-Айхе.

Ваша служба в МВД была значительно ниже ожиданий; у вас не было особых природных способностей, и неоднократно сообщалось о нарушении вами дисциплины и правил безопасности. В конце концов, вас перевели на Запад – в вашем досье это указано как последний шанс – сначала в Бонн, затем в Брюссель. Именно здесь вы познакомились с женщиной, известной как Аннализ Шеринг, – единственной успешной командировкой такого рода, которую вы осуществили. Но через несколько месяцев нам сообщили, что вы не справились с ситуацией. Когда к вам обратился другой офицер, женщина сказала, что не может доверить вам столь деликатное задание. Затем, вместо того чтобы прибегнуть к согласованной процедуре возвращения в ГДР, вы ждали отзыва и проявляли некоторые признаки нежелания покидать Запад.

«Именно в это время, — сказал Лоренц, — у вашего брата Конрада возникли проблемы с властями, и его впервые арестовали».

«Чтобы обеспечить мое возвращение», — сказал Розенхарт.

Они проигнорировали его и вместе заглянули в папку.

«Вы поженились в 1980 году, — продолжил Рихтер, — на Хельге Гёлькель. Детей у вас не было, и вы развелись в 1982 году, всего через шестнадцать месяцев».

С тех пор было несколько неудачных отношений, которые все развалились из-за ваших... — он остановился и оторвал взгляд от папки, — из-за ваших измен, Розенхарт.

«Для человека с вашими способностями, — сказал Лоренц, — это не впечатляющая карьера».

Розенхарт иронически улыбнулся им. «Вы пропустили всё самое интересное: мою работу в Галерее старых мастеров в Дрездене и мои исследования по реставрации дрезденской коллекции, проведённые Советами, статьи о голландском реализме и рисунки к этой коллекции. Эссе и статьи, опубликованные на Западе. Согласен, это скромные достижения, но я ими горжусь».

«Давайте посмотрим правде в глаза, всё это можно было бы осуществить и на Западе. В вашей работе нет ничего, что выдавало бы её как произведение социалиста, живущего в социалистическом государстве».

«А мои лекции? Их вы тоже игнорируете?»

«Хобби, — сказал Лоренц, — развлекать праздных представителей так называемой современной интеллигенции — индивидуалистов, забывших о долге и верности идеалам социализма. Я вижу здесь полное отсутствие бескорыстного вклада в развитие государства, требуемого от каждого ответственного гражданина».

«Я стараюсь изо всех сил, — безнадежно сказал Розенхарт. — Но не каждый способен посвятить свою жизнь делу социализма. Это особый дар. Однако я считаю, что мои лекции поднимают некоторые темы, которые ранее не рассматривались».

Лоренц проигнорировал это и посмотрел на своего спутника. «И ещё вопрос: вы не помогли своим коллегам из Министерства по делам безопасности в Дрездене», — сказал Рихтер.

«Что? Вы имеете в виду мой отказ брать деньги в обмен на информацию о моих коллегах из Художественной галереи?»

«Трижды вас просили, и трижды вы отказались. Это не совсем преданность государству. Вырисовывается образ человека, настроенного против государства и не прочь его обмануть», — сказал Лоренц.

«Психологическая предрасположенность к неповиновению государственной власти, — сказал Рихтер. — Модель поведения, которая проявляется в антиобщественной позиции вашего брата, постоянно совершающего правонарушения».

Розенхарт снова встал, опасаясь ударить этого мелкого мерзавца. Он отошёл от стола и снова выглянул в окно, не обращая внимания на человека, которого заметил подслушивающим за соседней дверью. Ему стало ясно, что он не просто в руках Главного управления. К его делу был привлечён целый ряд специалистов Штази.

Шварцмеер явно собирался изучить все вопросы, прежде чем давать рекомендации главе Штази Эриху Мильке.

«Вставать вот так крайне невежливо», — раздраженно сказал Рихтер. «Мы здесь имеем дело с делами первостепенной важности».

Розенхарт тяжело вздохнул. «Не волнуйся», — сказал он себе. «Пусть развлекаются».

«Вы не пили почти четыре дня», — заметил Лоренц.

«Вы скучаете по алкоголю? Это для вас проблема?»

«Я об этом не думал. Я пью для удовольствия. Мне это не нужно, и я не скучаю по этому».

«Твои коллеги в галерее так не считают. Они думают, что ты пьёшь, чтобы отвлечься. Они говорят, что ты слишком много пьёшь».

«Если это все, что они могут обо мне сказать, я должен почувствовать облегчение».

Затем они расспрашивали его о женщинах, перечисляя их имена с чопорной точностью: жёны друзей, двое студентов, библиотекарь, девушка, которая подобрала его на поезде из Берлина (хотя у них всё было наоборот), инструктор по нетболу и продавщица в дрезденском Intershop по имени Лотти, которая дала ему Südfrüchte – фрукты южного полушария: бананы, ананасы и однажды манго, которые невозможно было достать ни в каком количестве. Они хотели, чтобы он знал, что в их досье нет ничего, чего бы они не нашли. Они прямо сказали ему, что даже знакомы с его сексуальными предпочтениями. Розенхарт улыбнулся. «Под предпочтениями вы подразумеваете, что я предпочитаю женщин мужчинам».

«Ты понимаешь, о чём мы говорим, — резко ответил Рихтер. — Что тебе нравится делать в постели?»

«Мне нравится немного подурачиться, поговорить, выпить, заняться любовью и поспать. А ты? Возможно, ты посоветуешь мне что-нибудь поинтереснее, Рихтер.

Мальчики, пудели, кожа — расскажите мне.

«Ты легкомыслен, Розенхарт».

«Я не поднимал тему отношений. Ты поднял. В любом случае, мне бы хотелось узнать, о каких моих предпочтениях говорили эти женщины. Что ещё они говорили? Есть ли у Штази система оценки сексуальной доблести? Может быть, у тебя есть секретная шкала достижений? Ты разговаривал с моей бывшей женой Хельгой? Ну, конечно, ты вряд ли получишь от неё самый лестный портрет обо мне». Она была женщиной мрачной красоты: высокой, тонкокостной и чем-то похожей на фламандскую мадонну с её белой кожей и спокойствием, которое он ошибочно принял за некую внутреннюю грацию. Но примерно через год разговоров по-настоящему не было, и секс сошёл на нет.

Больше всего ей нравилось убираться и подметать, надев отглаженный передник с туго завязанными на талии завязками. Она наблюдала

телевидение непрерывно без комментариев и малейшей частицы любопытства.

Зачем, чёрт возьми, он на ней женился? Ну, она соблазнила его, и он был ослеплён её необыкновенными любовными утехами. И, конечно же, ему нравилось видеть её во плоти, просыпающуюся по утрам и вытирающуюся после душа. Она была восхитительна, и он хотел, чтобы она стала его. Каким же он был дураком.

«Понятно, что она ушла от вас из-за ваших необоснованных требований и постоянного пьянства».

В каком-то смысле они были правы. После нескольких попыток выяснить, в чём дело, он сдался и проводил вечера с друзьями или читал и пил в любом баре, который работал достаточно поздно. Через год после свадьбы Конрад вежливо попросил не приводить её в фермерский дом, где он жил с Эльзой. У одного из тех, кто там встречался, были веские основания полагать, что она донесла о его словах в Штази.

Ничего не было доказано, но это было начало конца. Розенхарт почти задавалась вопросом, не было ли ей поручено выйти за него замуж, чтобы присматривать за окружением Конрада.

Обзор его жизни перенёсся к смерти Марии Терезы Розенхарт от неизлечимого рака тремя годами ранее. Анонимные источники Рихтера утверждали, что Розенхарт не оказала бедной женщине ни малейшей помощи или поддержки. Он посмеялся над ними, потому что эта ложь была настолько нелепой. Они с Конни не отходили от её постели три недели и были совершенно убиты горем, когда она умерла.

Рихтер намекнул, что в тех случаях, когда Розенхарт действительно помогал Эльзе, когда Конрад находился в тюрьме Баутцена, у него был скрытый мотив: соблазнить ее.

Он дал им понять, что эти обвинения его тревожат и ранят, но всё это время наблюдал за ними с мрачной отстранённостью, понимая, что, если использовать этот метод во время полного содержания под стражей Штази, когда заключённого с самого начала умело дезориентируют, он станет поистине губительным. Конни рассказала ему, что они неоднократно утверждали, будто Эльс ему изменяла, – обвинение, которое, по иронии судьбы, позволяло ему цепляться за рассудок, потому что он знал, что это неправда. Ложь стала его спасением.

То, что сейчас видел Розенхарт, было увертюрой к методичному разрушению его личности, которое произойдет, если он допустит ошибку.

Конни также рассказала ему, что они сделали в Баутцене, чтобы закрепить работу, проделанную в Хоэншёнхаузене, – избиения и заключение в помещении

размером двенадцать на четырнадцать дюймов, изнурительный труд, желудочные и грудные инфекции, распространявшиеся, как пыльца летом, по месту, которое они называли «Желтым несчастьем».

Но зачем угрожать ему сейчас? Если они жаждали заполучить ещё больше материалов Аннализы — а он был уверен, что так и было, — какой в этом смысл?

Возможно, это было как-то связано с их извращённой одержимостью контролем и владением людьми. Они давали ему почувствовать своё всеведение, свою способность проникать в чужую голову и уничтожать всё, что им вздумается.

Тяжёлое унижение всего, что его окружало, и всего, что ему было дорого, тянулось до вечера, когда интервью внезапно оборвалось, словно пара следовала заранее составленному графику. Они закрыли папки, встали и вышли, оставив Розенхарта смотреть сквозь решётку окна. Он обернулся, чтобы проверить, здесь ли ещё молчаливый наблюдатель, но тот тоже ушёл, и Розенхарт подумал, не станет ли этот человек его будущим врагом, тенью человека, готового материализоваться, когда его судьба будет решена.

OceanofPDF.com

6

Ночное расследование

Прошло пять минут, прежде чем двое охранников пришли и отвели его обратно в подвал. Там его ждала еда: хлеб, колбаса, сыр и ещё одно яблоко, а также пачка сигарет «Кабинет». Он съел яблоко, решив приберечь остатки на потом, и принялся за новую стопку старых журналов и газет.

Он читал до десяти, не слыша ни звука ни снаружи, ни в своём доме, потом поел и выкурил пару сигарет. Чуть позже он, не раздеваясь, лёг на кровать.

Как он и ожидал, за ним снова пришли. Глубокой ночью двое мужчин потащили его, ещё сонного, по влажной траве к невысокому бетонному кургану, окружённому огнями. Он почувствовал себя в укреплённом складе: внутри было много оборудования – шланги, защитные костюмы, каски и инструменты. Его грубо поставили на табурет перед тремя ослепительно яркими лампами.

Позади них раздался голос. Розенхарт почему-то был уверен, что это тот самый человек, который так молча сидел во время первого допроса в соседней комнате.

«Мне жаль?» — сказал он.

«Вы встречались с женщиной, известной как Шеринг, в августе 1974 года», — произнес голос громче.

«Примерно тогда», — сказал Розенхарт, поправляя одежду. «Я подобрал её в баре. В то время я работал гидом в Музее изящных искусств. Она пришла на одну из моих экскурсий примерно через неделю, и с этого всё и началось. Вы всё это знаете: это было в моих отчётах того времени».

«И вы стали любовниками. Как бы вы охарактеризовали её чувства к вам?»

«Я думаю, что вскоре после этого она очень привязалась ко мне».

«Она влюбилась в тебя».

«Если так выразиться, то да».

«Когда вы обсуждали работу на ГДР?»

«Я отложил это примерно на четыре недели, а затем однажды вечером поднял эту тему».

«Она не была шокирована?»

«Нет, но она сказала, что Комиссия нас мало чем интересует. Она надеялась получить работу в НАТО».

«В ваших отчетах об этом не упоминалось».

«Я не хотел ничего говорить полковнику Нойзел, моему тогдашнему начальнику, пока она окончательно не получила работу. К тому же, она не сказала мне, в какой отдел подала заявление».

«Но когда она узнала о работе, она тебя бросила. Так и случилось?»

«Не знаю. В какой-то момент той зимой она, казалось, потеряла всякий интерес к нашим отношениям. Она сказала, что всё произошло не вовремя: ей хотелось, чтобы мы встретились пять лет спустя. Потом она отказалась со мной встречаться. Я пытался связаться с ней, но она не отвечала ни на телефон, ни на сообщения, которые я оставлял у неё в квартире».

«Она вычеркнула тебя из своей жизни?»

«Да. Послушай, почему мы снова об этом говорим?»

«Пожалуйста, просто ответьте на вопросы. Она сразу же ушла от вас?»

«Да, но я надеялся возобновить отношения, поэтому был недоволен отзывом. Теперь я понимаю, что она предложила вам работу по другому каналу, и мои попытки восстановить с ней хорошие отношения были бесполезны».

«Но эта твоя великая любовь исчезла в одночасье? Она испарилась. Справедливо ли это утверждение?»

«Да, я так думаю».

«Тогда как вы объясните чувства, которые она выразила в письме к вам этим летом? Они были довольно страстными, не правда ли?»

«Она сказала мне, что написала не одно письмо. Если бы я мог увидеть остальные, я бы, возможно, лучше понял её мотивы. Но теперь, поговорив с ней, я понимаю, что время, проведённое нами вместе много лет назад, очень много значило для неё... и, оглядываясь назад, для меня тоже».

«Откуда она знала, куда с вами обращаться? Вы же никому не известный историк искусства, а не дирижёр знаменитого оркестра и не кинозвезда. Откуда она знала, куда писать?»