Она никак не могла осознать всю странность ситуации, сочетание угрозы и гостеприимства, необходимость терпеть литературные претензии человека, который не задумываясь убил бы её и закопал в лесу. Кириллу было явно скучно, и он испытывал потребность играть с ней, как кошка с измученной добычей, но он также, казалось, жаждал её одобрения, указывая на то, что её тюремщик и потенциальный палач был, по крайней мере, человеком учёным и проницательным. Она смотрела на него, в охотничьем снаряжении и всё ещё в этой нелепой шляпе, на его лицо, блестевшее в свете огня, и думала, сможет ли она когда-нибудь возненавидеть человека сильнее. А когда он протянул ей стакан водки и произнёс речь Джима, беглого раба, упрекая Гека за его жестокость, с которой он притворился мёртвым – тяжёлая для любого, кто не родился на юге США, но…

невозможно для русской с сильным акцентом — она лишь презрительно фыркнула.

Он злобно посмотрел на неё. «А ты можешь сделать это лучше, Анастасия?»

«Я не американка. — Она посмотрела на искры, взмывающие в ночное небо. — Я не умею читать на этом диалекте — он слишком сложен для меня».

«О чем эта история?» — спросил он, как будто от ответа зависела ее жизнь.

Она подождала, прежде чем ответить. «Думаю, это история о двух беженцах, которые, как и люди, с которыми я работаю, оказываются вместе и рискуют всем, пытаясь спастись от ужасных событий в своей жизни. Неважно, Средиземное море это или Миссисипи — эти воды — их судьба, и они в их власти. Они не контролируют, что с ними происходит и где окажутся; они могут утонуть или спастись. У них нет никого и ничего, кроме друг друга, и это делает их отношения интересными».

«Сентиментальность! Чистая сентиментальность. Это болезнь Запада: вы не понимаете главного в Гекльберри».

«Я не сентиментальничала», — яростно заявила она. Если он собирался с ней играть, она ему даст фору. Она залпом опрокинула водку. «Тогда расскажи мне, в чём дело! Расскажи этой сентиментальной западной женщине, как ей следует читать эту историю».

Он проигнорировал вызов. «Разве вы не понимаете? Речь идёт о свободе».

Юный Гекльберри сбегает от пьяного отца, но и от ненавистных ему общественных правил. Раб убегает от старухи-владелицы, чтобы та не смогла его продать. Они борются за свою свободу, Анастасия! Свободу!

Она горько рассмеялась: «Ты читаешь мне нотации о свободе!»

«Женщина, которую ты приковал за запястье, как рабыню!»

Он проигнорировал её. «Вы, на Западе, не понимаете своих свобод и не цените их. Вот почему вы их теряете».

«Это чушь собачья. Люди ценят свою свободу — свободу быть собой, выражать свою сексуальность, бросать вызов предрассудкам и следовать собственной системе убеждений».

«Анастасия, именно из-за этих вещей Запад потерпел неудачу! Ты путаешь политику идентичности со свободой». Он попросил ещё водки и продолжил: «Если бы ты ценила свободу, ты бы поняла важный посыл этой книги».

Её стакан наполнился, и она уставилась в огонь, на мгновение забыв, где находится. «Несмотря на разницу в расе и статусе, мальчик и раб находят друг в друге человечность», — сказала она. «Мальчик подшучивает над рабом, а потом извиняется, потому что понимает, что Джим — такой же человек, как он, и должен взять на себя ответственность за свою жестокость. Это очень трогательно».

Кирилл ухмыльнулся: «Запад терпит неудачу из-за такого мышления. Возможно, он уже потерпел неудачу».

«Я не политический мыслитель. Моя работа — помогать людям».

Он поставил стакан с водкой у ног, скрестил руки на животе и довольно посмотрел на неё. «Мы сильны. Россия умеет страдать. Запад не знает страданий. Вот почему Запад теряет свободу».

«Мы говорили о книге о двух людях, спасающихся от жизненных неурядиц, о двух беглецах, о двух беженцах. А теперь вы говорите об упадке Запада. Какая здесь связь?»

«Может, её и нет». Он достал сигару из тонкой коробки, которую достал из-под охотничьей куртки, и постучал по ней одним концом. «Ты знаешь о деморализации, Анастасия? Ты знаешь, что целую страну, такую как великие Соединённые Штаты Америки, можно деморализовать так, что никто не вспомнит, за что борется их страна, и демократия сгниёт изнутри? Именно это и произошло в Соединённых Штатах. Потребовалось несколько лет, но теперь мы видим результаты, которых не могли предвидеть».

Она покачала головой и отвернулась. «Это чушь. Соединённые Штаты всё ещё сильны. У них бывают тяжёлые времена, но в глубине души они стойкие».

Люди здесь порядочные».

Он посмотрел на неё, словно на ребёнка. «В книге мальчик и Джим воспринимают реальность такой, какая она есть, и видят неравенство и отвратительный конформизм Америки. У них нет никаких иллюзий. Но теперь американцы утратили способность различать добро и зло. Они набросились на свою страну, их злейшие враги — собственные сограждане — представьте себе! Они напуганы, видят заговоры там, где их нет, их информация искажена, и никто не способен сделать разумный вывод об интересах людей». Он потёр руки.

«А теперь мы видим, как они отказываются от принципов Конституции. Для нас это как сон».

Она зевнула. «Ты правда думаешь, что это всё правда?»

«Это факт. Это величайшая победа, когда-либо одержанная без войны – ни бомбы не взорвалось, ни пушки не выстрелили, но США стоят на коленях. Мы достигли своих целей, эксплуатируя идеологическую слабость Америки. Люди безвольны и ленивы, и теперь они не видят разницы между верхом и низом».

Он наклонился за водкой, яростно закурил, чтобы разжечь сигару, и высоко поднял стакан. «Я пью за американский народ, виновников собственной гибели». Он бросил стакан через плечо, и тот со звоном ударился о забор. «Вижу, ты мне не веришь, но, Анастасия, ты должна знать, что это моя экспертиза».

– Я профессионал в психологической войне. Я знаю, о чём говорю. Я специалист. Кризис наступит, потом нормализация кризиса, и великой американской демократии придёт конец навсегда!

«Вы работаете в разведке?»

Он снова испепеляюще посмотрел на неё. «Соединённые Штаты дестабилизировал не шпионаж. А тщеславие и слабость народа. Мы играли на их слабостях, а они доделывали всё остальное. То же самое происходит и в Великобритании».

Она пожала плечами в знак несогласия. «Сомневаюсь, что в России люди счастливее, чем в Америке или Великобритании. У них нет свободы. Нет оппозиции. Демократия — это обман. Большинство людей бедны. А горстка олигархов владеет и контролирует всё».

«Счастье! Историю не побеждают, делая людей счастливыми, Анастасия. Историю побеждают те, кто убеждает людей, что в жизни есть нечто большее, чем счастье и личная независимость». Он схватил длинную палку и ткнул ею в огонь, высекая сноп искр.

«Ты говоришь как фашист», — сказала она, и на мгновение ей показалось, что он сейчас ударит её палкой по лицу. Но он бросил её и ухмыльнулся.

«„Фашист“ — старомодное слово. Я предпочитаю „реалист“. Я как Гекльберри Финн. Я имею дело с реальностью и не питаю иллюзий». Он помолчал. «Но сейчас у меня есть дела. Может быть, мы позже обсудим какое-нибудь дело вместе», — добавил он. «Я подумаю об этом».

Самсон зашёл в угловой магазинчик, купил пачку сигарет, закурил у входа без угрызений совести и особого удовольствия и подумал, как бы поиграть с Хисами. Мысли его всё время возвращались к фотографиям на телефоне Анастасии и тому душераздирающему звонку с корабля. Он заметил, что чем ближе он подходил к встрече с Хисами, тем яснее она ощущалась в его мыслях и тем сильнее становился его гнев на её мужа. Причина была проста: если бы он не добивался её своим богатством и властью, её бы сейчас не держали в России.

Когда Анастасия сообщила ему, что собирается переехать в Калифорнию, чтобы работать и жить с Хисами (именно так она выразилась, имея в виду работу до совместного проживания), он винил себя за свой образ жизни, который, как она когда-то заметила, в равной степени состоял из риска и легкомыслия.

Незадолго до смерти его мать, беспощадно оценивая характер сына, сказала, что если бы он проявил волю к переменам, то смог бы уговорить Анастасию остаться и добиться успеха. «Ни одна женщина не захочет связывать себя с твоей жизнью», — сказала она, добавив: «Твоему отцу потребовалось много времени, чтобы повзрослеть. Постарайся не быть похожим на него, сынок».

Это была правда – он был виноват и потерял её. Но теперь он хотел бы, чтобы его дорогая старушка-мамочка увидела, как всё обернулось.

Хисами увязалась за ним, словно мошенница, отсидевшая в тюрьме, и её сын был нанят, чтобы найти женщину, которая его отвергла и которая, как знала его мать, была единственной женщиной, которую он когда-либо любил, и, по сути, единственной женщиной, которую он, вероятно, когда-либо полюбит. Это, конечно, заставило бы её задуматься, и он надеялся, что она, возможно, будет думать о нём немного благосклоннее.

Он поискал в телефоне сообщение от Талливера, достал вторую сигарету, закурил и положил смятую пачку и коробок спичек на мусорный бак неподалёку. Вскоре их подобрал бездомный, поблагодарил Сэмсона и отступил к двери, где лежал жалкий узелок с пожитками. Сэмсон рассеянно смотрел, как тот закуривает, и размышлял, как тот переживёт надвигающуюся зиму. Это напомнило ему о неизменной доброте Анастасии к прохожим на лондонской улице. Она не просто давала им деньги; она останавливалась поговорить и давала им почувствовать себя ценными людьми.

Через час раздался звонок от Талливера: «Мне очень жаль — у него в семь срочная деловая встреча, и до этого времени он занят».

«Нам придется отодвинуть это на восемь, восемь пятнадцать?»

«Хорошо, Джим, но мне понадобится его полное внимание, потому что, что бы ни случилось, я возвращаюсь в Лондон первым же завтрашним рейсом. Понятно?»

Денис Хисами ждал в зелёном кардигане цвета лука-порея и белой рубашке без воротника, с монитором на лодыжке, спрятанным под мешковатыми серыми брюками. Он просидел полчаса на деревянном стуле с прямой спинкой, почти не обращая внимания на то, что происходило за стеклянным экраном, где Талливер и трое сотрудников трудились, поддерживая его бизнес. У них были инструкции, и он оставил их заниматься делом; ему больше ничего не оставалось делать до утра, когда он начнёт изнуряющий раунд звонков в банки.

Тулливер подошел, завис над ним, пока Хисами не подняла взгляд, и сказал:

«Мартин Рид и Микки Гериг уже едут. Гил Леппо уже на улице, но сейчас он участвует в телефонной конференции в своей машине. Он будет представлять Ларри Валентайна».

В итоге они все вместе вышли из лифта, и Хисами пожал каждому руку и предложил выпить, словно ничего не произошло с момента их последней встречи. Это был неловкий момент, который Леппо смягчил историей о супружеских проблемах Валентина. «Оказывается, этот старый козёл Ларри был таким ярым сторонником семейных ценностей, что у него были семьи по всей стране. Дети от его первого брака очень злы, потому что это влияет на их наследство».

История провалилась. Никто не проявил интереса.

Хисами подвел их к обеденному столу из выбеленного дерева, на котором доминировали два больших полотна Эда Руша и Джаспера Джонса, а рядом находилось полотно поменьше работы британского художника Патрика Херона, которым восхищался Леппо, сказавший, что приехал в Нью-Йорк, чтобы посетить модную вечернюю выставку в галерее в Бауэри.

«Марти, ты созвал эту встречу. Хочешь начать?»

спросил Хисами.

В эти моменты сильнейшего напряжения все замедлялось — это было его боевое спокойствие.

«Вы платежеспособны?» — спросил Рид, кладя шарф на соседний стул.

«Будет непросто, но мы всё предусмотрели. Я здесь, чтобы заверить вас, что мы выполним все взятые на себя обязательства по инвестициям и сотрудничеству».

Взгляд Рида пронзал его. «Это правда, Денис? Что произойдёт, если тебя снова арестуют иммиграционные власти, а я слышал, что это возможно? Никто тебя не поддержит, если ты снова попадёшь в тюрьму».

«У меня есть активы, чтобы покрыть всё. Проблема с денежными средствами, но мы работаем над этим сегодня вечером».

«Насколько велика проблема?»

«Честно говоря, это действительно большая проблема. Мне нужно собрать около 150 миллионов долларов к концу завтрашнего утра. Мне тяжело это признавать, но я бывал и в худших ситуациях. Мы справимся».

«Если тебя снова посадят, тебе конец», — сказал Гериг.

«Это неправда, Микки. Но я не могу скрыть, что это будет трудно».

«Все эти материалы о вашем прошлом как командира повстанцев, о сотрудничестве с ЦРУ, о македонском инциденте – всё это не добавляет уверенности», – настаивал Гериг. «Даже если вы не чёртов террорист, вы выглядите каким-то диким и ненадёжным».

«Согласен», — сказал Хисами. «Но мы все, в какой-то степени, пленники своего прошлого, и моё прошлое выглядит более красочным, чем у большинства. Но вы должны знать, что никто из вас не потеряет деньги».

Он сидел чуть поодаль от троицы, чтобы наблюдать за ними. Он увидел, как Леппо дергает ногой. «Хочешь что-то спросить, Гил?»

«Я волнуюсь за тебя, Денис. Кажется, всё нехорошо».

«Это не так, я согласен. Но тогда вы все можете оказаться в одной лодке».

«Как же так?» — спросил Гериг, самый враждебно настроенный из троих.

«Если вы не хотите оказаться в моём положении, вы должны немедленно провести расследование движения денежных средств через компанию. Я слышал, что этот вопрос не был должным образом обсужден на совете директоров».

Поэтому я хотел очень чётко заявить, что вам всем грозит вмешательство со стороны ФБР, если вы не предпримете шагов для расследования происхождения и направления этих денег. Вам нужно встать на сторону закона.

Гериг раздраженно скривил лицо. «Всё в порядке, Денис. У нас есть счета. Мы знаем, что деньги пошли на исследовательские проекты и совместные предприятия в Европе».

«Вам решать, последуете ли вы моему совету». Он по очереди посмотрел на каждого из них. «У меня плохие новости. Должен сообщить вам, что несколько дней назад в лондонской квартире было обнаружено тело. Скорее всего, жертвой является Рэй Шепард, тот самый человек, под именем которого Адам Крейн скрывался в Лондоне». Он немного подождал, а затем добавил: «Таким образом, вам остаётся только взять ребёнка на руки. Я бы посоветовал вам немедленно обратиться к своим адвокатам».