Все основания согласиться на предложенную ей пару недель назад работу в Каире и уехать из Воксхолл-Кросс. Египет был одной из немногих арабских стран, где она могла свободно пользоваться языком и работать, не напоминая на каждом шагу, что она женщина. К тому же, работа под прикрытием в посольстве в качестве политического советника не представляла бы особой сложности, если бы не шпионаж.

Она встряхнулась — ей нужно было поработать — и без особого энтузиазма вернулась к расследованию использования трастов Лихтенштейна для перевода саудовских денег экстремистским священнослужителям и мечетям по всей Европе. Возможно, это стоящее дело, хотя после ночи в Хитроу оно казалось ей скучным.

Хан продолжил свой путь в первый день и, тщательно запомнив ландшафт впереди, прошёл и ночь. К следующему утру, по его прикидкам, он значительно оторвался от сил безопасности. Он решил отдохнуть в тени. Но внизу, в долинах, он увидел гораздо больше активности, чем обычно можно было бы ожидать от преследования одного беглеца. Он понял, что они не позволят ему покинуть страну, зная о резне невинных людей. Он затаился до раннего вечера и снова отправился в путь в тёплых сумерках, наконец наткнувшись на деревню в горах, где вовсю царило какое-то празднество. Была установлена небольшая танцплощадка; между её четырьмя углами развешаны гирлянды из лампочек, играл оркестр. Он предположил, что это какой-то религиозный праздник или свадьба.

Он два дня обходился без еды, питаясь листьями и травой и еле-еле допивая воду из солдатской столовой. Но он заставил себя ждать добрых полчаса, наблюдая за группой домов, к которым можно было подойти под прикрытием стены, спускавшейся с хребта недалеко от того места, где он лежал. Он двинулся в путь, двигаясь осторожно, на каждом шагу оглядываясь в поисках лучшего пути к отступлению. Он зашёл в два дома, но в темноте не смог найти ничего съедобного. Он добрался до третьего и на ощупь пробрался на кухню, где нашёл буханку хлеба, полбанки орехов, немного вяленой говядины, сыр и оливки. Он завернул всё это в кусок влажной ткани, которой был покрыт хлеб.

Из соседней комнаты раздался древний голос, заставивший его замереть.

Он просунул голову в дверной проём и увидел старуху, сидевшую в кресле, озарённую красным светом от подсвеченной иконы. Её голова моталась из стороны в сторону, и она рубила воздух палкой. Он

Он понял, что она, должно быть, слепа. Он подкрался к ней, нежно положил руку ей на ладонь, а другой рукой погладил её по лбу, чтобы успокоить. Кожа у неё была очень морщинистой и прохладной на ощупь, и на мгновение ему показалось, что она очнулась от мёртвых. Он заметил бутылку бренди «Метакса» и стакан, которые были поставлены вне досягаемости. Он налил около дюйма, вложил стакан ей в руку и помог поднести к губам. Её плач внезапно оборвался, и она пробормотала что-то похожее на благословение. Завернув бутылку в тряпку, он вышел из дома через входную дверь.

За ним по стене гналась пара собак, и ему пришлось пожертвовать частью мяса, которое он отрезал ножом и бросил в них. Затем он растворился среди камней и кустарника, направляясь к месту, где оставил свои вещи. Он съел немного сыра и хлеба, чтобы подкрепиться, но прошёл ещё час, прежде чем он нашёл камни, где можно было развести костёр, невидимый снизу или вообще откуда-либо ещё. Он приготовил сэндвич, съев его медленно, чтобы не вызвать несварение желудка, и запил бренди, разбавленным водой. Это был его первый алкоголь за семь лет, и он достаточно хорошо знал себя, чтобы контролировать потребление алкоголя.

Он не стал сразу тушить огонь, а подбросил в пламя несколько плоских камней, а затем сел рядом со светом и просмотрел документы палестинца. Там было несколько удостоверений личности с разными именами. Чаще всего встречалось имя Джасур аль-Джахез, и на всех удостоверениях были фотографии погибшего палестинца. Он заметил, что многие из них устарели, но был уверен, что где-то среди документов, в основном на арабском языке, найдётся адрес. Переведя их, он напишет родственникам Джасура и расскажет им о случившемся. Смерть человека, который так упорно боролся за жизнь, не давала ему покоя весь день, и, как и его товарищи в Афганистане, он чувствовал острую ответственность перед оставшимися родственниками.

Некоторое время спустя он вытащил камни из костра и разложил их в ряд, закопав так, чтобы их верхушки оказались на одном уровне с поверхностью земли.

Затем он сметал угли, закопал их и разложил спальный мешок там, где был костёр, вдоль ряда тёплых камней. Этому приёму он научился ещё в первую зиму в Афганистане. Спать у костра было менее эффективно, чем лежать на земле, прогретой несколько часов.

камни, разложенные под вашим телом, сохраняли тепло всю ночь или, по крайней мере, были достаточно теплыми, чтобы заснуть.

На следующий день он проснулся на рассвете и быстро собрал вещи. Он был примерно в 700 футах над деревней и в доброй миле по прямой. Над горами висела лёгкая дымка. Когда он посмотрел вниз, то заметил, что на главной площади деревни остановился армейский грузовик, вокруг которого собралась кучка людей. Это могло ничего не значить; с другой стороны, вполне вероятно, что старушка донесла на него, и пропажа еды придавала её рассказу достоверность. Он двинулся дальше, не оглядываясь, и решил прибегнуть к тактике, которую применил в первый день, – пройти дальше, чем кто-либо считал возможным. Но уже было довольно жарко, и единственное, о чём он не подумал, находясь в деревне, – это пополнить запасы воды. Придётся сохранить одну-две кружки, оставшиеся в канистре.

Через полчаса появился вертолёт и кружил над деревней. Он увидел, как войска поднимаются по склону горы.

Они были гораздо более выносливыми и быстрыми, чем солдаты, которые преследовали его два дня назад, и он прикинул, что, оставаясь на месте, они доберутся до него меньше чем за час. Однако было бы самоубийством не выбрать маршрут тщательно, пока вертолёт был так близко.

Он ждал под кустами, вспоминая, как ракета «Стингер», выпущенная с плеча человека, может повредить вертолёт. Как только он сдвинулся с места, он бросился в сосновую рощу и быстро побежал вверх по склону, держа оружие в одной руке и мешок с вещами, привязанный к спине ремнём. Он добрался до открытого пространства и решил направиться к длинному уступу скал примерно в ста ярдах впереди.

Что-то, должно быть, привлекло внимание пилота. Машина нырнула и развернулась по склону горы к нему. Хан нырнул под кусты справа, перевернулся на спину и просунул дуло пушки сквозь листву, на мгновение направив его на хвостовой винт, когда тот показался в поле зрения. Вместо того чтобы сесть над кустами, вертолёт пролетел мимо него. Он вытер пот, стекавший со лба, и отпил воды из канистры. Он почти ничего не видел, но по ритмичному стуку он понял, что вертолёт завис в воздухе над точкой примерно в тысяче ярдов к северу от него.

Он снова отвернул рукав рубашки, промокнул глаза и ощутил безупречную ясность дня. Солнце рассеяло дымку.

и нагревал землю так, что воздух наполнялся запахом трав.

Его взгляд вернулся к горизонту над уступом. Появились один или два тощих горных барана и смотрели вниз, на трёхметровый обрыв.

К ним присоединилось остальное стадо, явно испуганное вертолётом. Внезапно они каскадом хлынули через край, многие приземлились подбоченившись или на бок. Они с трудом поднялись и пронеслись мимо него, словно разлившаяся река, вниз к соснам. За ними последовали пара собак и пастух, который стоял на краю уступа, размахивал палкой и кричал. Хан заметил, что на груди у него повязано одеяло, а в руках он несёт множество кастрюль и бутылок, которые производили почти такой же грохот, как колокольчики на овцах. Когда мальчик спускался вниз, уголок мешковины отцепился, и оттуда высыпались аккуратные пучки трав.

Он бросил мешок и побежал за овцами, не заметив торчащих из-под кустов сапог Хана.

Двигатель вертолёта издавал более надрывный звук. Он увидел, как тот появился в поле зрения, быстро набрал высоту и скрылся слева. Он уловил другой звук – безошибочно узнаваемый звук выстрелов автоматического оружия и крупнокалиберного пулемёта, а может, даже пушки.

Он вскарабкался на скалу и высунул голову над парапетом. Примерно в двухстах ярдах от себя он увидел группу мужчин, выходящих на открытое пространство из старого каменного укрытия. Казалось, их нисколько не беспокоило присутствие вертолёта, висящего над скалой вдали, и они не спеша двигались по осыпи к расщелине в горах.

За ними следовало несколько вьючных лошадей и мулов.

Он понял, что это, должно быть, те самые повстанцы, о которых он слышал от болгарского водителя грузовика, который привёз их из Восточной Турции и высадил недалеко от города Тетово, к западу от Скопье. Это было далеко от условленного места высадки, и они опоздали на пересадочный пункт, поэтому водитель достал дорожную карту и показал им, что они находятся к югу от места пересечения границ Македонии, Косово и Албании. Он сказал им, что возникли серьёзные проблемы, поскольку люди с севера проникали на территорию Македонии и сеяли раздор среди местного албанского населения. Македонские патрули заставляли его бесчисленное количество раз менять маршрут. Хан поверил ему лишь наполовину, но вот те самые люди, о которых он говорил, и они вполне могли помочь пересечь границу.

Прикрывая глаза от света, он посмотрел вниз с горы в поисках солдат. Сначала их не было видно, но затем он заметил, что овцы, разбежавшиеся по сосновой роще, теперь выбегают из укрытия. Он увидел мелькнувшую в пятне света фигуру и понял, что солдаты почти в пределах досягаемости. Они доберутся до него за считанные минуты. У него был выбор. Он мог попытаться спрятаться, рискуя быть обнаруженным, или предупредить людей наверху о размере приближающегося отряда. Он выбрал последнее, вскочил, выпустив очередь в воздух, чтобы привлечь их внимание, а затем выпустил полный магазин в деревья, не надеясь и не желая попасть в солдат. Они клюнули на приманку и ответили ему огнем, тем самым обозначив своё присутствие. Он повернулся и побежал через плато к солдатам, крича и размахивая руками, молясь, чтобы они поняли, что он один из них; по крайней мере, чтобы он заслужил аудиенцию.

Это представление заставило их остановиться, и даже сейчас они, казалось, успели переглянуться, положить руки друг другу на плечи и указать на человека, мчащегося по голому плато. Он подошел к ним, почти не в силах говорить, но жестом указал вниз по горе и произнес слово «солдат» на всех языках, которые пришли им на ум. Мужчины уставились на него. Все они были довольно невысокими, с пыльными волосами и лицами. Под грязью была двух-трехдневная щетина и без исключения взгляд, полный нескрываемого подозрения. Один из них жестом показал, чтобы он пристроился за колонной, и они снова двинулись вперед. Поднявшись на сотню футов, Хан понял, почему они так уверены. За стеной валунов был спрятан тяжелый шестиствольный американский пулемет, известный как Sixpak. Как только они прошли мимо орудия, молодой человек лет восемнадцати, с сросшимися на переносице бровями и торжественным сосредоточением, свойственным истинно безумному человеку, открыл огонь, обстреливая землю прямо перед выступом скалы, поднимая внушительный столб гальки и пыли. Продолжая стрелять, он развернул оружие по дуге в сторону вертолёта и выпустил очередь в его сторону, заставив пилота подняться и сделать ложный выпад влево. Он продолжал стрелять прерывистыми очередями, пока люди и мулы не прошли через отверстие в скале. Тогда он схватил оружие и патронные ленты и побежал к ним.

«Албания, — сказал человек, который, очевидно, был их лидером. — Это Албания».

Албания — дерьмо. А ты? Кто ты?

«Моджахеддин», — ответил Хан, думая, что это его единственное узнаваемое удостоверение, но в то же время сожалея, что прибегнул к своему прошлому.

Теперь его зовут Карим Хан.

«Моджахеддин тоже дерьмо», — сказал мужчина.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ПЯТАЯ

Херрику казалось, что жизнь продолжается с яркой, лихорадочной простотой. Субботние газеты узнали, что Норквист ехал в машине премьер-министра, и пришли к выводу, что события 14 мая можно расценивать только как покушение на жизнь премьер-министра. Никто, казалось, не обратил внимания на сообщения в International Herald Tribune, в которых спрашивалось, откуда террористы знали о планах Норквиста, если его собственный секретарь не был поставлен об этом в известность. Также ставился под сомнение характер информации, на основе которой действовали британцы. Была ли это наводка или результат тайного наблюдения? Самый важный вопрос, по словам колумниста Herald Tribune, заключался в том, как пакистанские убийцы приняли старого союзника президента за британского премьер-министра. Эти два человека не могли быть более непохожими, даже в тех, по сообщениям, диких условиях на трассе М4 в тот день.

Разобравшись с бумагами, Херрик потратила пару часов на нетерпеливые походы по магазинам, в результате которых приобрела два новых костюма, пару синих джинсов и белую рубашку. Она, не взглянув на вещи, бросила их у себя дома в Западном Кенсингтоне и вернулась в Хитроу, на этот раз совершенно неофициально. В её сознании укрепилась абсолютная необходимость связать подмену личности с операцией против Норквиста. Но контраст между тщательностью и своевременностью подмены и бессистемностью убийства, которое, по-видимому, удалось лишь благодаря шальной пуле полицейского, наводил на мысль, что за ними стояли разные люди – если только эта разница не была запланирована.

В Хитроу она вышла на смотровую площадку и начала спрашивать наблюдателей, укрывшихся в укрытии, не видели ли они кого-нибудь необычного в поведении за последнюю неделю. Вопрос их не удивил, поскольку полиция, в которой она работала в Особом отделе, уже приезжала к ним и дала описание мужчины лет сорока с небольшим.

У него была средиземноморская внешность, он весил около двадцати фунтов лишнего веса и свободно говорил по-английски с арабским акцентом. Он хорошо разбирался в авиации, но, похоже, его гораздо больше интересовали авианосцы, чем их самолёты.