Она мельком задумалась, стоит ли рассказывать ему о посылке из Бейрута, которую она переслала по адресу в Оксфорде до того, как приехать в офис, но потом решила, что в этом нет смысла, пока она не получит результаты.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В деревянную балку на потолке было вмонтировано большое колесо.

Через него проходил грязно-коричневый канат, растянутый и натянутый до такой степени, что он приобрел вид ржавого троса. Один конец этого троса проходил через блок, закреплённый на каменном полу, а затем к двуручному подъемному механизму, позволявшему поднимать груз к потолку и удерживать его там с помощью храпового механизма. Другой конец был прикреплён к нескольким цепям и кандалам, предназначенным для фиксации человеческих конечностей.

Хотя кабестан был простым, он предоставлял несколько возможностей. Человека можно было поднять за обе руки или за одну; его можно было подвесить, заведя одну руку за спину и привязав к ноге; или его могли поднять только за шею, так что в течение нескольких минут он, казалось, испытывал ощущение удушья. Обычно нормальному человеку хватало нескольких часов подвешивания за руки, чтобы заставить его заговорить.

Человек, проводивший допрос, прекрасно понимал, что большинство людей заговорят, столкнувшись с перспективой такого обращения, но в его профессии существовала поговорка, которая переводится как «выжать лимон досуха». Она отражала убеждение, что, когда человек сломлен, он всегда найдет, что выболтать – название улицы или человека, какую-нибудь старую сплетню о похождениях соседа. Всегда найдется еще одна капля, которую можно вытянуть из сокрушенного плода. Даже если настойчивость допрашивающих порождала небылицы и ложь – ведь зачастую человеку действительно нечего было больше рассказать спецслужбам – процесс все равно был оправдан. Подозреваемый говорил, не так ли? И говорил во всех своих проявлениях.

– бормотание, шёпот, плач, мольбы или проклятия – представляют для государства меньшую угрозу, чем молчание. Проще говоря, информация, полученная от человека, пережившего такую жестокость, была продуктом операции, и, как у любого добросовестного рабочего, у людей, ежедневно приходивших в это адское место, были свои стандарты производительности, мерило, по которому они оценивали свой результат. Истории и ложь были лишь оболочкой операции, обрезками, которые в конечном итоге будут отброшены после того, как скрипучий аппарат безопасности проверит заявление через тысячи своих следователей и информаторов и определит, какие части вряд ли будут…

Это правда. Но даже это может привести к тому, что кого-нибудь из невинных людей заберут с улицы и подвергнут такому же обращению.

Карим Хан вошёл в этот жестокий мир ровно в 7:30 утра по местному времени и был тут же поднят за руки так, что всё его тело оказалось подвешенным в четырёх футах от земли. Доктор был в камере с ним, но командовал египтянин, который отдал приказ двум мужчинам бить Хана по ногам длинными резиновыми дубинками. Хан закричал, что расскажет им всё, что они хотят. Они остановились, и египтянин стал выкрикивать ему вопросы по-арабски. Хан умолял, что может говорить только по-английски. Мужчины возобновили избиение, и вскоре боль в ногах, вместе с болью в руках и плечах, овладела его разумом, хотя он испытал мимолетное изумление от того, что незнакомцы так стараются причинить ему боль. Через несколько минут они опустили его на землю так, что сила его веса пронзила раны на ногах.

Египетский офицер подошёл к нему и заговорил по-английски: «Сейчас вы будете с нами говорить». Он произнес это как выговор, словно Хан оказывал ему невыносимые препятствия.

Хан кивнул.

«И сделайте полное заявление о ваших планах совершить теракты».

«Я сделаю это». Хан понял, что больше не сможет притворяться Джасуром Фейсалом.

Его поставили на крошечный табурет, на котором ему пришлось балансировать, опираясь на ноги, и единственный способ сделать это – подвернуть их внутрь так, чтобы подошвы ног касались пола. Египтянин закурил сигарету и предложил её Доктору. Тот покачал головой, а затем с брезгливой осторожностью убрал пачку и зажигалку в карман куртки. С сигаретой во рту и одним глазом, зажмуренным от дыма, он протянул руку одному из избивавших Хана мужчин и щелкнул пальцами, требуя дубинки.

Он мягко ударил им по ладони левой руки, затем наклонился вперёд и ударил Хана по ключице. Хан с криком упал со стула, и двум головорезам пришлось его поднять и удерживать.

«Я был… в Афганистане, — пробормотал он. — Меня учили использовать взрывчатку. Меня учили совершать политические убийства и уничтожать большое количество мирных жителей. Я знаю их планы. Я знаю, что они собираются сделать».

Он бросал эти строки врассыпную, надеясь, что одна из них их заинтересует.

«Мы всё это знаем. Где вы обучались?»

«Кандагар… в течение шести месяцев в 2000 году. Я узнал о политических убийствах. Я знаю о планах атак на здания на Западе».

«Какие здания?»

«Христианские здания, посольства и водоснабжение тоже». Это помнилось из одной-двух газет, которые Хан читал в Пакистане и Турции.

«Какие здания?»

«Большая церковь в Англии – Лондон».

«Когда должны произойти эти атаки?»

«Скоро – в следующем месяце».

«В следующем месяце? А как же ты тогда должен был быть на месте? Человек вроде тебя, без денег, бродит по горам?»

«Таков был план – нелегально проникнуть в Европу. Если бы меня поймали, я бы сказал, что ищу работу. Вот и всё. Тебя отправляют обратно, но не сажают в тюрьму. Они знают, что у террористов есть деньги и они летают на самолётах, поэтому следят за аэропортами. Но когда на дорогах столько людей, они не знают, кто они. Так гораздо безопаснее. Я приехал со многими другими мужчинами. Со многими, многими мужчинами. И я знаю, кто они, куда они отправились, каковы их планы».

Египтянин повернулся к Доктору, который покачал головой. «Это всего лишь истории», — сказал египтянин.

Хан посмотрел на него. «Спроси себя, почему ты меня допрашиваешь. Спроси себя, стал бы я лгать об этом, зная, что ты можешь со мной сделать».

Офицер выбросил сигарету в темноту камеры и снова взглянул на него. Хан заметил, что белки его глаз помутнели, а кожа, на один-два градуса темнее его собственного цвета, стала очень толстой и пухлой, словно слегка раздувшейся изнутри. Египтянин покачал головой, без предупреждения шагнул назад и несколько раз ударил его. «Ты ответишь на мои вопросы».

«Я пытаюсь!» — воскликнул он. «Я пытаюсь!»

Хан теперь понимал, какую игру ему предстоит вести. Египтянин должен был победить. Если бы ему это не удалось, Доктор взял бы верх, а этого Хану нужно было избежать любой ценой. Так что египтянин стал своего рода союзником.

Хану пришлось работать с ним и сделать вид, что именно его мастерство убедило его говорить, и что в Докторе не было необходимости.

экспертиза. Но это означало, что ему придётся терпеть гораздо больше боли, медленно выдавая информацию.

Этот вывод его ужаснул. Его снова подняли к потолку, и он начал испытывать совершенно новую боль. Он потерял счёт тому, сколько раз терял сознание за эти часы, но, похоже, боль действовала. Промежутки между ударами становились всё длиннее, и одного из мужчин вызвали записать его слова по-английски. Это было очень медленно, потому что приходилось останавливаться и спрашивать у Хана, как пишутся некоторые слова.

Однако это дало Хану время собраться с мыслями и добавить убедительные подробности к истории своего обучения в лагере «Аль-Каиды». Он обнаружил, что египтянин с готовностью принял то, что он выдумал в отчаянии.

Наступила ночь, и вопросы продолжились под голой лампочкой. В какой-то момент веры Хана в человечество, и особенно его представления о себе подобных, улетучились. Он изменился, хотя его разум был не в состоянии принять такую идею или понять её значение.

Херрик заметил, что перспектива приключений в Египте мгновенно сбросила с её отца лет десять. Его глаза засияли, и, казалось, он двигался менее скованно. Помимо основных деталей плана, он освоил рации, шифровальные телефоны и топографию района Каира, где, как предполагалось, содержался Хан. По дороге в Хитроу он объяснил Херрику и Кристин Селви, что провёл две недели в Каире перед отъездом в Палестину в 1946 году, исследуя средневековый квартал и окрестности рынка Хан-эль-Халили. Он понимал, что мало что изменилось.

Их остановили не в одном из современных отелей вдоль Нила, а в более центральном отеле «Девон», который когда-то служил офицерской столовой британской армии. Манро останавливался там, когда более фешенебельный «Шепхардс» был переполнен. Он был поражён, обнаружив за стойкой регистрации тот же коммутатор 1930-х годов и старинный лифт, который поднимал гостей в номера в стальной кабине, не доезжая до каждого этажа примерно 30 см.

Ещё больше его зацепил обгоревший холст, на котором когда-то была изображена сцена охоты и который всё ещё висит в столовой как напоминание об антибританских беспорядках, совпавших с переворотом Насера в 1952 году. «Конечно, они были правы, выгнав нас», — пробормотал он. «Нам здесь не место».

«А что сейчас?» — спросил Херрик.

«Это другое дело, как ты прекрасно знаешь, Айсис». Он покачал головой с ласковым отчаянием. «В любом случае, у нас нет на это времени. Нам нужно встретиться».

Они оставили Селви в отеле и сели на такси до кафе «Сансет», которое всё ещё было почти заполнено, хотя было уже далеко за полночь. Они не знали, кого из команды ожидать, знали только, что кто-то приедет с подробностями следующего дня.

Когда они заказали чай и кальян, Херрик сказал: «Папа, ты должен признать, что это чертовски странно».

«Полагаю, что так и есть», — сказал он. «Я был ещё менее заинтересован, чем ты, но я считаю, что Шефу нужна наша помощь, и ты должен признать, что я — отличное прикрытие».

«Но ты же часть операции, а не просто прикрытие. Вот что меня беспокоит. А как же Шеф? Даже если нам удастся забрать посылку, рано или поздно это всё равно станет известно».

«Уверен, ты прав. Но он не преследует собственных интересов. Он лишь пытается защитить Службу от Виго и Спеллинга». Он посмотрел на неё с внезапным, сильным беспокойством. «Шеф рассказал мне, что с тобой случилось».

Он сказал, что это почти наверняка Виго натравил на тебя этих двух проклятых албанцев. Ты молодец, что отбился от них. Я впечатлён и испытываю огромное облегчение.

«Вот это я и имею в виду. Тебе не положено знать об этом. Как я вообще могу работать, если знаю, что тебе сообщают о каждой мелкой опасности? В любом случае, они не за мной гнались. Они обыскивали место, и я случайно там оказался».

«Что они искали?»

«Не знаю», — сказала она. Теперь для неё стало почти вопросом веры, что она никому не расскажет о посылке из Бейрута.

Он скептически улыбнулся. «Но Виго знал, что оно там есть».

«Да, это значит, что он подслушивал мой телефонный разговор с другом, который состоялся несколько часов назад. Хотя, Бог знает, зачем ему это понадобилось».

«Да ладно тебе, Исида. Ты же понимаешь?»

'Нет.'

«Он завидует твоему таланту. Ты прирожденный специалист. Шеф постоянно говорит мне, какой ты классный. Мысль о том, что кто-то может обладать таким же талантом, как он, его бы, конечно, возмутила. Кроме того, ты критикуешь его деятельность. Он наверняка расстроится».

Она пожала плечами и подошла чуть ближе. «Как думаешь, какие у нас шансы?»

«Пятьдесят на пятьдесят. Всё зависит от быстрой и точной информации, и если мы её не получим, нам конец».

«В шоке! Откуда взялось это слово?» Она наблюдала, как он обводит взглядом посетителей кафе, незаметно отмечая, кто из них проявляет интерес. «Ну, полагаю, это лучше, чем рассматривать раковины улиток через увеличительное стекло».

«Ничего не изменилось, но перемены, безусловно, обнадеживают».

Они прождали ещё полчаса, сплетничая о Хоуплоу, а затем молодой человек, просматривавший журналы у стенда в двадцати ярдах от них, подошёл к их столику и заказал трубку и кофе. Он был бледным и болезненным, с широко раскрытыми глазами. Херрик заметила, что он двигается неловко, словно повредил спину или таз, и спросила, в чём дело.

«Большой грузовик налетел на маленькую машину. Все мертвы, кроме мистера Фойзи».

«Я рада, что вы выжили, мистер Фойзи», — сказала она.

«Да, но лечение в больнице очень, очень дорогое. Мистеру Фойзи нужны деньги, чтобы поправиться. Хочешь купить папирус?» Он протянул Манро Херрику визитку. «Это адрес лучшего магазина папируса во всём Каире». Его руки плясали в воздухе, когда он описывал великолепие и размеры фабрики брата. «Хорошо, пойдём. Выпьем кофе и устроим вечеринку».

«Похоже, это именно то, что нам нужно», — сказал Манро. Он протянул Айсис карточку. На ней было написано: «Иди с Фойзи — Харланд».

«Во сколько нам следует приехать?»

«Но теперь, конечно. До завода уже недалеко».

Они оставили деньги на столе, и Фойзи вывел их из переулка, организовав настоящее шоу, показывая своим новым и ценным клиентам дорогу на фабрику.

Они пересекли две большие улицы и свернули в другой переулок. По обе стороны возвышались элегантные многоквартирные дома начала века с балконами, выступающими над головами. Они проходили мимо мужчин, трудящихся у маленьких очагов в тускло освещённых мастерских, и других, которые слонялись без дела, ковыряя жареные кукурузные початки, куря самодельные кальяны и раздавая советы с преувеличенными движениями мимов.

Женщин не было видно, и Херрик, одетый в джинсы и рубашку, чувствовал себя подозрительно, хотя присутствие Фойзи, казалось, успокоило мужчин, и они едва удостоили её второго взгляда. Пятнадцать минут они уклонялись от встречи.

и так далее, продвигаясь по тёмному лабиринту переулков, пока наконец не вышли во двор, где у двери машины присел мужчина со сварочным оборудованием. Искры разлетелись в темноту, осветив три дерева и бельевые верёвки, колышущееся на тёплом ветру.