Единственный способ путешествовать в нём – почти лежать на заднем сиденье, подставляя позвоночник всей силе тряски, когда такси скользило по кочкам и металлическим плитам на улицах Манхэттена. Такова была его сегодняшняя жизнь – ворчливое, жалкое существование, полное препятствий. Боль охватила всё его существо, и теперь оставалось лишь делать небольшие жесты сопротивления. Он решил идти пешком, чего бы это ему ни стоило, и медленно двинулся вперёд, заставляя себя обращать внимание на раннее летнее солнце, заливающее Парк-авеню. Он вспомнил Бенджамина Джайди.

Генеральный секретарь позвонил ему домой тем утром из самолета, находившегося где-то над Северной Африкой, и приказал ему позвонить доктору Сэмми

Лоз. Размышляя о тысяче дел и участвуя в ближневосточном кризисе, он, по-видимому, беспокоился о загадочном состоянии Харланда. Правда, травма помешала Харланду выполнить задание на Западном берегу реки Иордан до прибытия Джайди на Ближний Восток, и он был раздражён. Тем не менее, с его стороны было очень любезно позвонить Лозу и выкроить время в его расписании ближе к вечеру.

«Встречи с этим человеком – на вес золота, понимаешь?» – сказал Джайди. «Он тебя вылечит, я в этом не сомневаюсь. Но взамен я ожидаю, что ты позаботишься о моём друге. Полагаю, у него сейчас может наступить трудный период. Договорились, Харланд».

Джайди в типичной манере прекратил разговор, не упомянув о трудностях доктора и о том, как Харланд мог бы помочь. Но Харланд слышал о Лозе и осмеливался надеяться, что после череды мануальных терапевтов, неврологов и ортопедов этот человек сможет ему помочь.

Он добрался до Пятой авеню и повернул направо, к Эмпайр-стейт-билдинг. Солнце светило ему в спину, и от усилий, которые приходилось прилагать, чтобы идти, словно клоун, он начал обильно потеть, что Харланд, некогда такой подтянутый и стройный, люто ненавидел. Он остановился, посмотрел на здание, возвышающееся в ярком, почти белом небе над Манхэттеном, и вспомнил строки, на которые ему указал Джайди: «Эта загадка из стали и камня — одновременно идеальная мишень и идеальное доказательство ненасилия, братства рас, эта возвышенная цель, царапающая небо и встречающая на пути истребляющие самолёты».

Джайди сказал, глядя на город из своего номера в башне ООН,

«Это написал в сорок восьмом году Э. Б. Уайт о том самом здании, в котором мы сейчас стоим. „Одна стая самолётов, размером не больше клина гусей, может быстро положить конец этой островной фантазии“. Великий художник должен быть провидцем, не так ли, Харланд? Он должен знать вещи, даже если не понимает, откуда они берутся. Смутные времена, Харланд. Смутные времена».

Харланд добрался до входа, где очередь доблестных американских туристов растянулась за угол, на 34-ю улицу, прошёл контроль безопасности и поднялся на лифте на шестьдесят четвёртый этаж. Он был рад прохладе и, выйдя из лифта, немного отдохнул, промокнув лицо и шею, сожалея о виски, которое, как он знал, вызвало у него потливость и запах. Он огляделся. В коридоре было довольно тихо, если не считать…

хрип и визг лифтов, поднимавшихся и нырявших сквозь 360 метров Эмпайр-стейт-билдинг. Дверь открылась, и оттуда выглянул мужчина в рубашке с короткими рукавами, пристально оглядел Харланда и, прежде чем вернуться, вернулся. В дальнем конце коридора другой мужчина в костюме и галстуке проявил к нему пристальный интерес. Харланд окликнул его, чтобы спросить, где находится кабинет доктора Лоза.

Мужчина махнул рукой, повернув голову. «Четверо внизу справа», — сказал он и вернулся к газете. Пробираясь вдоль стены, Харланд прошёл мимо третьего человека, сидевшего прямо у открытой двери. Этот был вооружён и не пытался это скрыть.

Он толкнул дверь, на которой было написано «Доктор Сэмми Лоз ДО ФААО», и увидел стройного мужчину в дымчато-голубой тунике, застёгнутой до самого горла, стоящего за стойкой регистрации. Он вышел, чтобы поприветствовать его.

«Вы, должно быть, Роберт Харланд. Простите, я отправил своего помощника организовать приём в больнице сегодня вечером». Он на мгновение замер, окинув Харланда взглядом. «Да, у вас очень болит». Лозу было лет тридцать пять, высокий лоб, волнистые, ухоженные волосы, тонкий, слегка горбатый нос и пухлые губы, которые легко расплывались в улыбке. Харланд предположил, что он иранец или армянин, хотя говорил с безупречным английским акцентом, и в его голосе слышалось беспокойство, когда он легко встречался взглядом с Харландом. «Да, нам нужно что-то с этим сделать немедленно. Пойдёмте», — сказал он, указывая на комнату.

«Иди сюда и сбрось вес с ног».

Харланд устроился на высокой кровати, испытывая тошноту от боли. Лоз начал записывать его историю болезни, но, видя, что Харланд больше не может сосредоточиться, помог ему снять брюки и рубашку и велел встать лицом к стене. Осмотрев его сзади минуту-другую, Лоз обошел его спереди и посмотрел на пациента, устремив взгляд примерно на пять дюймов вправо, чтобы, как предположил Харланд, осмотреть его целиком. Он положил одну руку на грудину Харланда, а другую – на середину его спины и слегка надавил примерно на пять минут. Его руки начали скользить по его туловищу, слегка задерживаясь на верхней и средней части груди, шее, позвоночнике и верхней части таза. Он был подобен чтецу Брайля, находящему смысл в каждой выпуклости и впадине, и пару раз останавливался и повторял движение, чтобы убедиться, что не ошибся. Затем его руки легли на следы и шрамы на скрюченном теле Харланда, и он взглянул ему в лицо, чтобы найти подтверждение своим подозрениям. «У вас была суровая, тяжёлая жизнь, мистер...

Харланд. Генеральный секретарь сказал мне, что вы были единственным выжившим в авиакатастрофе полтора года назад в Ла-Гуардиа. Я помню, как видел вашу фотографию в новостях по телевизору. Это было нечто.

Харланд кивнул.

«И эти ожоги на запястьях и лодыжках, шрамы на спине.

Они ведь старше, да? Что стало причиной их появления?

Харланд был смущён. Он не любил употреблять слово «пытка» — оно шокировало людей и вызывало сочувствие, которое ему было ни к чему.

«Это долгая история. В девяностых меня какое-то время держали в плену».

«Понятно», — мягко сказал Лоз. Он велел ему сесть на диван, а затем поднял ноги Харланда, чтобы тот мог лечь на спину.

«Не думаю, что смогу выдержать много манипуляций», — сказал Харланд, отметив при этом, что боль немного утихла.

«Я тоже», — сказал Лоз. Его руки переместились к ногам Харланда. Он согнул сначала одну ногу, затем другую, держа коленную чашечку в ладони.

«Что делают мужчины в коридоре?» — спросил Харланд.

«Это долгая история». Внимание Лоза было сосредоточено на другом.

Взгляд Харланда остановился на арабской надписи в простой рамке. «Что там написано?» — спросил он.

«А, это. Это предостережение против гордыни и высокомерия. Его написал человек по имени аль-Джазир через двести лет после смерти Пророка. Там говорится: «Благородный человек не притворяется благородным, так же как красноречивый человек не притворяется красноречивым. Когда человек преувеличивает свои достоинства, это происходит из-за того, что ему чего-то не хватает; грубиян зазнается, потому что сознаёт свою слабость».

«Совершенно верно», — прокомментировал Харланд.

Лоз подошел к нему сзади и, придерживая его голову и очень осторожно разминая шею, опустил руки ему на середину спины, при этом его пальцы двигались под давлением всего веса Харланда.

Хотя боль все еще таилась под поверхностью, она стала бессердечной, и впервые за четыре недели Харланд почувствовал свободу мыслить.

«Авиакатастрофа, — внезапно сказал Лоз. — Это причинило тебе боль. Пережитая тобой травма вышла на поверхность».

«После всего этого времени?»

«Да. Вы сохранили этот шок в центре. Вы очень сильная и сдержанная личность, мистер Харланд, это впечатляет. Но это должно было…

Когда-нибудь это произойдёт. Тело должно от этого избавиться. — Он сделал паузу. — И от других вещей в тебе. Им тоже придётся выйти.

Харланд проигнорировал это. «Значит, вы можете это лечить?»

«О да, я лечу. Вы поправитесь и сможете спать сегодня ночью без алкоголя». Он посмотрел на него с выражением глубокого понимания, которое расстроило Харланда. «Нам нужно будет поработать над этим в течение следующих нескольких месяцев. Это очень серьёзная проблема. Вы будете чувствовать себя не в своей тарелке в течение суток, как будто у вас лёгкий грипп. Отдыхайте и спите как можно больше».

Он продолжал работать над бёдрами и лобковой костью ещё двадцать минут. Взгляд Харланда метнулся к слегка тонированному стеклу окна и сверкающему серебряному шлему здания Крайслер. «Эмпайр-стейт — необычное место для вашей практики», — сказал он.

«Да, но мне не хочется ехать в Верхний Ист-Сайд, где живут многие мои пациенты. Это засушливый район города, не правда ли? Нет там сердца. Слишком много денег. К тому же, мне нравится это здание. Знаете, его начали строить прямо перед Кризисом, продолжали во время Великой депрессии и закончили на сорок пять дней раньше срока. Этому зданию повезло: оно обладает яркой индивидуальностью и не лишено какой-то таинственности».

«Загадка из стали и бетона».

«А, вы разговаривали с Бенджамином Джайди. Он сказал мне, что нашёл этот отрывок, когда я был у него на днях».

Он отошёл от Харланда и подошёл к небольшому столику из стекла и стали, чтобы что-то записать. Вернувшись, он вложил в руку Харланда записку: «Сейчас у нас назначена следующая встреча».

Харланд прочитал его про себя. «Севастополь – завтра в 20:30. Столик на имя Кина». Он посмотрел на Лоза, который приложил палец к губам, а другой рукой указывал на потолок.

«Хорошо, увидимся через неделю. Но сейчас мне нужно в больницу. Отдохни здесь десять минут, затем выключи свет и закрой дверь. Она закроется автоматически». Он улыбнулся и оставил Харланда в прохладном одиночестве комнаты, наблюдая, как свет скользит по зданиям за окном. Он снова оглядел комнату, заметив пять потрёпанных открыток с изображением Эмпайр-стейт-билдинг, выстроившихся на полке, экземпляры Корана и Библии, а также осколок камня, похожий на древний наконечник копья.

Примерно через полчаса он ушел и отправился в квартиру в Бруклин-Хайтс, где заказал китайскую еду и устроился с книгой.

об Исааке Ньютоне.

«Севастополь» был гораздо больше, чем просто рестораном. Одни и те же писатели, киношники, финансисты и городские политики десятилетиями сидели за одними и теми же столиками. Это место было выше моды. Харланд дважды бывал там с Евой, которая была очарована этим местом и его шумным хозяином, украинцем по фамилии Лимошенко, любимцем городской толпы.

Харланд прошёл между столиками снаружи, сознательно выкинув Еву из головы, и спросил мистера Кина. Ему указали на столик, скрытый за барной стойкой, и высокую молодую женщину, жестикулирующую так, чтобы её можно было воспринимать как должное. Лоз сидел, сложив руки на столе, и смотрел на неё с непоколебимой, хотя и несколько формальной вежливостью. Он встал, чтобы поприветствовать Харланда, но не представил женщину, которая затем ушла с довольно обиженным видом.

«Рад тебя видеть», — сказал он. «Ты выглядишь совсем другим человеком».

«Спасибо тебе. Я немного хрупкий, но мне гораздо лучше. Слушай, зови меня Робертом или Бобби, пожалуйста».

«Знаешь, я предпочитаю Харланд. Хорошее имя». Они сели. «Это хорошее, надёжное имя». Он подошёл ближе. «Боюсь, нам пришлось прийти сюда, потому что ФБР не могло найти столик уже тысячу лет».

«Мужчины в коридоре были из ФБР?»

«Да, они были со мной с тех пор, как я получила первую открытку. Ты смотрела на них, когда я уходила?»

«Открытки с изображением Эмпайр-стейт-билдинг? Конечно, нет».

«Это интересно, следователь с принципами».

«Я не следователь, доктор Лоз. Я занимаюсь исследованиями для ООН. Большую часть времени я занимаюсь проблемами чистой воды. Это довольно скучно».

«Джайди сказал мне, что ты собираешься отправиться на Ближний Восток, чтобы поговорить с ХАМАС.

«Это ведь не просто исследование, верно?»

Харланд проигнорировал это замечание. «Он был довольно уклончив в отношении вас, доктор».

Он сказал, что у тебя будут проблемы. Я обязательно помогу, если смогу.

Лоз одарил его сдержанной, слегка неловкой улыбкой. «Видишь их там? Чёрный фургон на улице, у почтового ящика? Я знаю эту машину как свою собственную. Это ФБР. Они преследуют меня повсюду».

Они действительно очень осложняют мне жизнь, и я думаю, что меня вполне могут арестовать. Я был на приёме у адвоката, моего пациента, и он сказал...

Я должен быть предельно открытым во всех своих делах, но я не могу быть ещё более открытым. Я живу очень простой и незамысловатой жизнью. Видимо, я ничего не могу сделать, чтобы бороться с подобными преследованиями. Америка больше не страна свободы, мистер Харланд. Такие люди, как я, с мусульманским прошлым, могут сгинуть в тюрьме и больше никогда о них не услышать.

«Думаю, у них должны быть веские основания для ареста такого человека, как вы. У вас очень хорошие связи».

«О, поверьте мне, это неправда. Сколько невинных людей они арестовали без суда и следствия? Здесь, в Соединённых Штатах Америки, люди исчезают, словно это полицейское государство в Латинской Америке. Я люблю эту страну больше любой другой в мире. Я верю в неё. Именно поэтому я стал гражданином США. Иногда мне кажется, что я рождён, чтобы быть американцем и работать в Эмпайр-стейт-билдинг». На мгновение его глаза вспыхнули от обиды и негодования. Официант, подошедший к ним, чтобы принять заказ, поспешил отступить.

«Когда это началось?» — спросил Харланд.

«Когда пришла первая открытка, в конце прошлого года. Наверное, какой-то почтальон с зорким глазом посчитал странным, что открытка с изображением Эмпайр-стейт-авеню отправляется в Эмпайр-стейт с иностранным штемпелем. Они прочитали моё имя, увидели подпись Карима Хана и придумали заговор. Кто знает, что они думают сейчас».