И обо всём остальном, без сомнения. Но зачем Виго беспокоиться об этом почти тридцать лет спустя? Какой в этом смысл? Он с трудом вписывал это в

разговор, который он имел с Виго, и попытался понять его мотивы.

До него ничего не доходило.

«Что вы имеете в виду, приходя сюда с этой историей?» — потребовал он.

«Может быть, вам стоит обратиться за медицинской помощью, потому что, скажу я вам, эта ваша идея — опасная фантазия». Он остановился. «Хотите чего-нибудь ещё? Денег?»

Молодой человек пожал плечами и снова опустил взгляд на свои ноги. «Мне ничего от тебя не нужно. Абсолютно ничего». Он коротко иронично рассмеялся. «Странно. Теперь, когда я тебе всё сказал, мне от тебя ничего не нужно».

Он помолчал, словно вспоминая что-то, а затем с обезоруживающей улыбкой протянул руку. «Извините, я не представился. Меня зовут Рат…»

«Меня зовут Томаш Рат».

«Возможно, вам это покажется забавным. Мне — нет. А теперь, пожалуйста, уходите».

Харланд знал, что тянет время. Не было причин, по которым Томас не мог быть сыном Евы Хуреш, в этом он был готов признаться. На самом деле, эта мысль пришла ему в голову в тот самый момент, когда он увидел первое удостоверение личности, где Ева была изображена именно такой, какой он её встретил в Риме. Мальчик был похож на неё. Цвет лица был как надо, особенно светлые глаза и тонкие тёмные волосы. И хотя ему не хотелось в этом признаваться, в нём было много от Евы. Фотографии всколыхнули его память, и в памяти всплыли моменты, которые он десятилетиями не вспоминал. Он увидел Еву, отворачивающуюся от фресок в Орвието, чтобы поспорить об их значении. Он, конечно, мог быть ребёнком Евы, но из этого не следовало, что он её сын. В этом мальчике не было ничего от него самого. Абсолютно ничего: ни клетки, ни взгляда, ни волоска, ни жеста. Это был не его сын.

OceanofPDF.com

6

ИСТОРИЯ МАЛЬЧИКА

«Кто вас подговорил?» — спросил Харланд. «Это какой-то трюк? Вальтер Виго виноват в том, что вы сюда приехали?»

Томас покачал головой, и на его лице отразилось замешательство. «Я никогда не слышал об этом Виго. Никто не знает, что я здесь. Я приехал из Лондона, когда увидел вашу фотографию. Я никому не говорил, что планирую это сделать. Это был импульс, когда я увидел вашу фотографию».

«Как вы узнали, где меня найти? Меня нет в телефонном справочнике».

Мальчик рассказал ему, как он узнал адрес ООН. Когда Харланд подробно расспросил его, с кем он разговаривал, тот назвал имя помощника Генерального секретаря. Казалось маловероятным, что он сможет выудить у них адрес. С другой стороны, вполне возможно, что кто-то из сотрудников его этажа поверил звонившему.

Он открыл дверь и жестом пригласил Томаса войти.

«Подожди здесь», — сказал он. «Я пойду возьму пальто. Потом мы пойдём куда-нибудь поговорим, и ты мне расскажешь, что, чёрт возьми, за всем этим стоит».

Было бы гораздо проще отвести Томаса к себе домой, но Харланд хотел поговорить в общественном месте. В его взгляде чувствовалось что-то отчаянное и тревожное. К тому же, вполне вероятно, что те, кто вломился в квартиру, установили в ней подслушивающие устройства. Собирая пальто, он мысленно отметил, что нужно будет позже обыскать дом.

Вернувшись, Томаш надел шляпу и спокойно сидел на полированной скамейке у двери под подозрительным взглядом Бориса. Харланд подумал, что он похож на любого из тысяч молодых людей на улицах Нью-Йорка.

Они прошли несколько кварталов до ресторана, где у входа был бар. Был поздний холодный субботний вечер, и в заведении было довольно много народу, но им удалось найти хороший столик у окна в задней части бара. Харланд заказал у официанта пару кружек пива и пригласил Томаса сесть.

«Хорошо», — резко сказал он, — «назовите мне дату вашего рождения».

Томас не собирался торопиться. Он размотал шарф, снял куртку, под которой оказалась рубашка в угольно-серую и тёмно-синюю клетку. Он аккуратно сложил шарф и положил его на стул рядом с Харландом вместе с перчатками и шляпой. Он огляделся, вытер салфеткой запотевшее окно и выглянул на улицу.

«Вы готовы?» — спросил Харланд.

«Я родился пятнадцатого ноября 1975 года», — спокойно ответил Томаш. На его щеки вернулся румянец.

'Где?'

«В Праге».

«Сколько лет было твоей матери, когда ты родился?»

«Двенадцатого октября того года ей исполнилось двадцать два года».

Даты были почти верными, подумал Харланд.

«А где сейчас живет твоя мать?»

«За пределами Праги, но когда я был ребенком, мы много переезжали».

«Твоя мать замужем?»

«Она вышла замуж за гражданина России, но сейчас они в разводе».

«А она живет в Чехии?»

'Да.'

«А вы? Где вы живете?»

«Я жил в Стокгольме, где работал. Сейчас какое-то время живу в Лондоне. Возможно, скоро перееду».

В этом мальчике было много неубедительного: хотя он и стал увереннее относиться к Харланду, в его поведении появилась некоторая нервозность. Его взгляд то и дело метался в зеркало позади Харланда.

«Если хочешь, я могу рассказать тебе о своей матери, — сказал он. — Задай мне несколько вопросов».

Харланд подумал о другом, чтобы спросить его: «Есть ли у нее какие-нибудь особые приметы?»

«Да, на затылке, ниже линии роста волос — участок темно-коричневой кожи».

Он вспомнил тот момент, когда обнаружил в постели её овальное родимое пятно. Они сбежали, как им обоим казалось, в Орвието в самый разгар зимы. Это было в начале 1975 года, когда они были знакомы всего пять месяцев. Им нужно было провести время вместе, оба были слишком молоды для давления своей профессии. Они провели там четыре ночи в лучшем номере старинного отеля. Город был пуст, неподвижен и холоден вокруг них, словно поражённый чумой, и, казалось, ни одна душа не слышала непрестанного звона колоколен. Всё было довольно просто: на эти четыре дня они слились друг с другом. Он был к ней ближе, чем к кому-либо ещё в своей жизни. Но оставалось всего несколько недель, прежде чем ему пришлось вернуться в Лондон, чтобы завершить обучение. К тому времени между ними не было никаких секретов. Он знал, кем она была на самом деле – агентом StB, чешской службы безопасности. Её языковые навыки и недюжинная красота были использованы в Риме, сначала против чешских диссидентов, проводивших там пропагандистскую операцию, а затем с целью скомпрометировать дипломатов в американском и британском посольствах. Она сказала Харланду, что его выбрали как неопытного сотрудника СИС, поддающегося её чарам. Она рассказала ему всё, но так и не назвала своего настоящего имени, потому что слишком боялась. У них было что-то на неё. Он так и не узнал, что именно. Однажды утром они расстались на римском вокзале. Харланд вспомнил эту сцену. В тот момент это было похоже на ампутацию.

«Так как же твоя мать познакомилась с мужчиной, которого ты считаешь мной?»

«Это было в баре. Вас познакомил американский дипломат, знакомый моей матери. Вы были его постоянным партнёром по теннису, сказала она. В тот же вечер вы вышли в большой компании. Вы говорили о прочитанных книгах. Для неё это был замечательный вечер – очень волнительный: она была в Риме с западными людьми, пила и смеялась. Разительная перемена по сравнению с той жизнью, которую она знала в Чехословакии. Несмотря на то, что она работала в Службе государственной безопасности, она сказала, что это был один из самых беззаботных вечеров в её жизни. Она сказала, что потом вы бродили по городу почти всю ночь. Стоял конец лета – август или сентябрь – и вы шли, пока на рассвете не нашли кафе на рынке возле французского посольства. Вам пришлось поймать такси и сразу ехать на работу. Видите ли, мистер Харланд, я знаю об этом».

Харланд заказал себе ещё пива, поскольку парень ещё не притронулся к своему, и спросил официантку, не найдёт ли она ему сигарету. Она порылась под фартуком и вытряхнула «Мальборо» из пачки. Томас прикурил от спичечного коробка на столе и с улыбкой откинулся на спинку стула.

«Я не представлял вас курильщиком», — сказал он.

Харланд проигнорировал это замечание. «Кто подсказал вам идею обратиться ко мне?»

«Никто», — серьёзно ответил Томаш. Он наклонился вперёд и оперся локтями на стол. «Ты думаешь, я всё это выдумываю? Как ты можешь в это верить?»

«Скажи мне. То есть, ты подходишь ко мне на улице, как какой-то профессиональный преследователь, объявляешь себя моим сыном и ждёшь, что я приму тебя с распростёртыми объятиями. Так что же мне теперь делать? Изменить завещание?»

Перепишите фамильное серебро на своё имя, да? Вы же не думаете, что я всё это осознаю?

«Я знаю об Игле Клеопатры, — сказал он. — Это докажет, что я говорю правду. Никто, кроме тебя и моей матери, об этом не знал».

«Ты уже упоминал об этом», — равнодушно сказал Харланд. «Так почему бы тебе не рассказать мне об этом?»

«Моя мать говорила, что ты шутил, что она Клеопатра, потому что верил, что твоя любовь к ней тебя погубит. В этом был некий чёрный юмор, сказала она. Через несколько недель после твоего отъезда из Рима она позвонила тебе и сказала, что в Лондоне. Ты договорился встретиться вечером у Иглы Клеопатры на Темзе, потому что не хотел рисковать, чтобы тебя увидели с ней. Она поняла это. Тебе было очень тяжело – она знала это. Она сказала, что очень хорошо помнит это. Был прекрасный весенний день. Она нашла место встречи, а потом прогулялась вдоль реки и немного поразмыслила. У неё была большая проблема, о которой она собиралась тебе рассказать, но потом решила, что не может. Всё верно, не так ли? Она не пришла, и ты больше никогда её не видел. Ты так и не узнал, зачем она приехала в Лондон».

Он подождал, но Харланд ничего не сказал.

«Здесь моя история становится менее романтичной, хотя ты не виноват, ведь она верит, что ты действительно её любил. Когда она говорила с тобой по телефону, она не объяснила, что собирается сделать аборт? Нет, конечно, нет. Она бы этого не сделала».

Это слово вызвало у Харланда содрогание.

«Как вы понимаете, – продолжал Томаш, – в Риме такое было тогда невозможно. Она нашла предлог, чтобы уехать, потому что отчаянно хотела сообщить вам свои новости. Думаю, в глубине души она верила, что вы сможете всё исправить. И всё же она понимала, что попала в ловушку. У неё было два выбора: избавиться от ребёнка или вернуть его домой, в Чехословакию. Если бы она выбрала первый вариант, она, возможно, смогла бы увидеть вас ещё несколько раз, но вы были в Лондоне, а она в Риме, и это было непросто. В тот день в Лондоне она приняла решение родить ребёнка, и поэтому не пришла к вам. Она не смогла бы сказать вам, что её решение означает, что она должна вернуться в Прагу, и это будет означать, что она больше никогда вас не увидит. Именно этот её выбор – причина того, что я здесь. Я – этот ребёнок, мистер Харланд, и, каким бы невероятным это ни казалось вам, я – ваш сын». Он взял свое пиво и осушил его одним глотком, явно испытывая облегчение от того, что ему удалось облегчить душу.

Даже если бы он захотел, Харланд не смог бы отреагировать. Он понятия не имел, что чувствовать и как себя вести с этим парнем. Единственной эмоцией, которую он ощущал, было раздражение. Это были его тайны, его история, которые этот парень выбалтывал, рассказывая ему больше, чем он когда-либо знал о своей собственной жизни. Он был зол и потрясён. Дело в том, что ему никогда не приходило в голову, что Ева могла быть беременна. Он думал обо всём остальном, но не об этом. Когда она не появилась, он был в отчаянии и настолько поглощён собственным чувством потери, что вообще не думал об этом. Несколько недель спустя он звонил ей в Рим. Он звонил людям, которые могли знать, куда она уехала, но никто не имел об этом ни малейшего представления. Затем, в один из выходных, он полетел в Рим и искал её в их старых местах. Ева Хуреш просто исчезла, оставив Харланда чувствовать себя брошенным и беззащитным.

Он был настолько расстроен, когда вернулся в Лондон, что посвятил в свои тайны друга, хорошего парня по имени Джимми Кинлох, который был в его разведке.

Приём. Джимми сказал ему, что ему уже пора – такие отношения могли разрушить карьеру и доставить мужчине гораздо больше неприятностей. И вот Харланд забыл Еву, по крайней мере, перестал мучиться мыслями о ней, что было совсем не то же самое, что забыть её.

Он просто отказался от нее, хотя какая-то ее часть все еще оставалась в нем.

«Скажите, почему вашей матери пришлось вернуться в Чехословакию? Почему она не могла сбежать? Если, как вы говорите, она была беременна, она могла бы сбежать и родить ребёнка на Западе. О ней бы позаботились».

«Это очевидно. Если бы вы её послушали, вы бы поняли, что она не могла уехать из-за своей матери, Ханны. Именно из-за Ханны она вернулась. Она до сих пор жива. Вы знаете её историю?»

Харланд смутно припоминал, что мать Евы была в концентрационном лагере. Он кивнул мальчику, чтобы тот рассказал эту историю.

В 1945 году мою бабушку, Ханну Рат, нашли в Терезине. Это место по-немецки называется Терезиенштадт. Нацисты превратили его в лагерь для евреев Богемии и Моравии. Ей было девять лет, и она была последним выжившим членом семьи. Всех их отправили в Освенцим с эшелонами, но ей удалось выжить. В Терезине было полно евреев, которые помогали друг другу. Но без какой-либо защиты – ни семьи, ни друзей – ей было очень тяжело. Каким-то образом ей удалось избежать эшелонов. Она рассказала мне, что запомнила имена других детей из последних групп, прибывших в Терезин, и узнала, откуда они. Так она могла выдавать себя за часть новой партии. У неё также было укрытие, куда она отправлялась, когда формировали эшелоны для лагерей смерти.

Иногда она оставалась там целый день, принимая лишь немного воды. Она рассказывала мне, что воображала себя невидимой, и даже сегодня, по её словам, обладает способностью оставаться незамеченной. Она может пройти по улице и остаться незамеченной. Вы можете в это поверить, мистер Харланд?