Томас Рат.

«Конечно, — продолжил Смит-Кэнон, — он может пересмотреть свою точку зрения. Он может менять своё мнение хоть каждый день, если захочет — меня, по сути, устраивает любое время».

В конце концов, это его жизнь. Тем не менее, я подумал, что вам стоит узнать его мнение, потому что вы, вероятно, захотите обсудить его между собой и обсудить с ним.

Ева посмотрела на свои руки. «Доктор, ему больно?»

«Да, он испытывает довольно сильный дискомфорт. Он страдает от спазмов, и они очень болезненны. Катетеры и трахеотомические трубки тоже неприятны, и есть множество мелких жалоб, которые делают его жизнь невыносимой. Голова, похоже, зажила очень хорошо, но, по-моему, он страдает от довольно сильных головных болей. Конечно, кое-что может улучшиться по мере заживления мозговой ткани. Мы заметили, что реакция его век значительно улучшилась, и у него стало больше боковых движений глаз, чем после выхода из комы. Но я должен подчеркнуть, что, по моему мнению, шансы на его восстановление…

существенные движения действительно очень тонкие». Он остановился и наморщил подбородок.

«Мне очень жаль, миссис Рат. Мне очень жаль говорить вам всё это. Мне также очень, очень жаль, что это случилось с таким умным молодым человеком, как ваш сын». Харланд видел, что Ева тронута его заботой.

«Итак, — он допил остатки виски, — мы, без сомнения, скоро ещё поговорим. А пока вы можете приходить и уходить, когда вам вздумается».

Когда они приблизились к Сенчури-Хаусу, Ева повернулась к нему на заднем сиденье и тихо сказала: «Бобби, что бы ты ни хотел, я это сделаю —

Что угодно». Сказав это, она несколько секунд смотрела ему в глаза. Он понял. Теперь они были на одной стороне.

Они поднялись на лифте на верхний этаж, где их встретил молодой человек в джинсах и тёплом свитере, представившийся Джимом, смотрителем. Он сказал, что будет этажом ниже. Его работа заключалась в том, чтобы дежурить на двух этажах всю ночь, так что, если им что-то понадобится, им достаточно было позвонить вниз. Он был на ногах в любое время суток.

Харланд уселся за длинный стеклянный стол с видом на вокзал Ватерлоо и здание Парламента и открыл ноутбук. Ева села в прямоугольное кожаное кресло и стала разглядывать его, поддерживая одной рукой другую и прижимая два пальца к виску.

«Вы собираетесь написать этот отчет?»

«Да», — сказал он, не поднимая глаз. «Мне нужно снять его завтра. Чем раньше они его получат, тем меньше мы будем уязвимы».

«Ты не спал двое суток».

Он поднял взгляд. «Я немного поспал, но лучше всего работаю именно так. К тому же, в этом здании мне всегда удавалось сосредоточиться». Он постучал себя по виску. «Извините, я вам не сказал. Это старая штаб-квартира МИ-6. Я работал на шестом этаже в восьмидесятых – оттуда был не такой хороший вид, как отсюда».

Она выглядела озадаченной. «Но почему мы здесь?»

«Потому что Кут Авосет тоже раньше здесь работал, и он подумал, что было бы забавно разместить свой бизнес в этом здании после его переоборудования. Он говорит, что это единственное место, где нас никто не будет искать».

Её это не впечатлило. «Это очень по-британски. Почему всё должно быть для тебя забавным?»

«Это не так, это просто его прихоть. Вот и всё. Это ничего не значит».

Казалось, её это не убедило. Она встала, чтобы выпить. К тому времени, как она открыла бутылку красного вина и вернулась к нему с бокалом, он уже начал составлять план отчёта.

«Ты ничего не показываешь, Бобби? Ты запечатан, как старое здание, в которое опасно входить».

Он не ответил, а отвернулся от экрана и посмотрел на нее.

«Ты что-то чувствуешь, — продолжила она, — но не выражаешь этого. Я знаю, что тебе жаль Томаса, поэтому ты и пришёл ко мне. Но ты ничего не сказал о своих чувствах и не хочешь признавать чувства других».

Конечно, она была права. Луиза тоже была права. Харриет была права.

Все были чертовски правы.

«Послушайте, много времени тратится на жалость людей к себе. Написав этот доклад, я смогу хоть на что-то повлиять. Я смогу начать разбираться с Кочалиным — и это будет не только для меня».

«Он сделал это с тобой? Он лишил тебя способности к сочувствию?»

«Вы говорите так, словно это какой-то физический орган», — резко сказал он. «Если хотите знать, он не повредил мою эмпатию, как вы выразились».

«Видишь, ты меня отталкиваешь. Ты не любишь говорить об этом. Возможно, дело не в отсутствии эмпатии. Возможно, дело в твоей неспособности доверять другим людям».

«И где вы научились такой своей чувствительности — в постели с военным преступником?»

Она была ужалена и отвернулась.

Он смягчил тон.

«Послушай, ты, наверное, прав насчёт моих недостатков, но ты не рассказываешь мне ничего такого, чего бы мне уже не говорили. Сейчас мне нужно сосредоточиться на этом. Вот и всё».

Она села, посмотрела на вид, а затем перевела взгляд на него.

«Надеюсь, всё будет хорошо, если я останусь здесь», — тихо сказала она. «Я не хочу быть одна».

Он этого не слышал. Он уже начал первое предложение отчёта, которое напомнило Джайди о его кратком изложении. Он жаждал высказать своё мнение.

все было зафиксировано, поскольку, помимо его доверенности, никаких документов между ними не передавалось.

К пяти утра он закончил черновик. Большая часть давалась легко, но возникла проблема с разделом, посвящённым резне. Ему нужно было точнее указать место и объяснить происхождение двух фотографий. Также ему нужно было получить показания Томаса.

Он встал и поправил синюю дорожную сумку на скрючившемся на диване теле Евы. Он постоял и посмотрел на неё, чувствуя жалость, которую не смог выразить ранее. Затем он плюхнулся на диван напротив неё.

Томас начал давать показания в одиннадцать утра. Харриет была с ним в комнате. Он немного вздремнул, а затем продолжил, оставив Харланда около двух часов дня. По предложению Евы, они дежурили по очереди, поскольку она знала, что ему сложнее сосредоточиться, когда все присутствуют. Никто не смотрел на экран, пока он не закончил. Затем Харриет распечатала показания.

Харланд сел и прочитал единственный листок. С первого взгляда он понял, что это именно то, что ему нужно.

Я Томаш Рат, гражданин Чехии. 15 июля 1995 года я был в Боснии с Олегом Кочалиным, он же Виктор Липник. Мы стали свидетелями резни, устроенной Кочалиным и сербской армией. Мы последовали за четырьмя сербскими грузовиками в горы. В них находилось 70 мусульманских мужчин и мальчиков.

Когда мы приехали, мы услышали первые выстрелы. Я не знал об этом, пока не увидел тела. Руки жертв были связаны за спиной. Я помог человеку, упавшему с грузовика. За это его держали до последнего и заставили выстрелить. Я убил этого человека. Они сказали, что застрелят меня, если я его не убью. Я виновен в убийстве. Я хочу извиниться за то, что сделал. Олег Кочалин — мой отчим.

Я предоставил трибуналу две фотографии: одну, где он в Австрии, что доказывает, что он не был убит, и другую фотографию резни, снятую сербским солдатом, я снял на пленку позже. Я свидетельствую, что все это правда.

Томас был изнурен письмом, но не мог заснуть. Он смотрел на Харланда, читающего заявление, потом на свою мать и Харриет. Он чувствовал невыносимый стыд. Так долго обдумывая каждую букву и каждое слово, он провёл на этой сцене почти четыре часа. И всё же у него не хватило сил написать тысячи букв, чтобы описать, как он оказался в ловушке, став свидетелем резни.

Олег рассказал ему, что на холме ведётся какой-то бой. Они сели в армейскую машину вместе с ухмыляющимися сербскими солдатами и проехали два километра по узкой, неасфальтированной дороге. Подъём был долгим. Солдаты передавали друг другу бутылку сливовицы. Когда они остановились, Томаш увидел людей в грузовиках перед ними, и до него дошло, о чём говорил Олег. Пленные были в ужасе. Они знали, что спасения нет, потому что даже если бы они выпрыгнули из грузовиков и побежали, холм был голым и не мог предложить никакого укрытия, кроме кустарника. Сербы наслаждались их страхом и подшучивали над несколькими мусульманами, делая вид, что отпускают их, а затем расстреливая.

Их выводили небольшими группами, выстраивали вдоль плоской каменной стены и расстреливали. Некоторые молили о пощаде, но большинство были настолько потрясены, что не могли говорить, и встречали смерть с тяжёлой, опустошённой покорностью.

Кровь буквально отхлынула от их лиц, и они застыли, словно смерть вошла в них раньше пуль. Томаш не мог поверить своим глазам, тому, как небрежно солдаты их расстреливали. Олег помогал с особым, безмолвным ликованием, стоя рядом с молодым сербским офицером, стреляющим из пистолета. Томаш начал отступать. Руки у него были свободны, он мог бежать, и он думал, что Олег остановит их. Но когда он обходил грузовик, из кузова выскочил мужчина средних лет, получив удар прикладом винтовки, и он упал на камни. Он получил рану в лоб, и Томаш инстинктивно бросился ему на помощь, поднял с дороги и осмотрел рану. Растерянность в глазах мужчины была такой, какой Томаш никогда не забудет. Мужчина не мог совместить этот простой акт человеческой заботы с тем, что, как он знал, происходило в пятидесяти метрах от него.

Сербы увидели возможность поразвлечься. Они представили мужчине, что его спас Томаш, и позволили ему встать на другой стороне дороги, чтобы его могли отвезти обратно в деревню. Он стоял, охваченный горем, когда убивали его друзей и родственников. В конце бойни сербский офицер, мужчина лет тридцати с небольшим, с узкими глазами и…

в дурном настроении, подошел, вытащил пистолет и отдал его Томасу.

Затем он приставил пистолет к виску Томаша и приказал ему убить мужчину. Томаш отказался. Олег подошёл и залаял на него.

«Не думай, что я тебя спасу. Либо он, либо ты. Если ты его не убьёшь, вас обоих расстреляют».

Он рассмеялся, словно пошутил, и Томаш нажал на курок. Оставалось только одно. Простой расчёт: одна смерть против двух.

Прошло несколько дней, прежде чем он смог ясно мыслить, но, оправившись от шока, он решился на два действия: в конце концов признаться в своём преступлении перед теми властями, которые будут им заниматься, и выступить свидетелем резни и участия в ней Олега Кочалина. Именно поэтому он поддерживал связь с Олегом после возвращения из Боснии и поддерживал фантазию о том, что Югославия была для него всего лишь охотничьей вылазкой – возможностью для двух мужчин сблизиться. Кочалин испытывал его, лукаво намекая на события, чтобы посмотреть на его реакцию. Томаш многозначительно улыбнулся, словно всё это было лишь выходкой. За месяцы и годы этого отвратительного притворства он получил всё, что ему было нужно.

У него были доказательства стремительного расширения деятельности Олега и огромного количества людей, развращенных им. Он понял, что человек, которого он знал всю жизнь, был не личностью, а воплощением зла. Это было мелодраматично, но по-другому это не описать.

В комнате повисла гнетущая тишина. Все прочитали заявление.

Харланд кашлянул, подошёл к нему, положил руку на незабинтованное плечо и сказал: «У вас не было другого выбора. Это не ваше преступление, а его. Любой суд мира согласился бы с этим. Главное, что заявление очень полезно и прекрасно написано – молодец». Он нежно сжал его и улыбнулся.

Его мать и Харриет присоединились к поздравлениям. Он не дал себя обмануть; он всё ещё знал, что виновен.

«Томас теперь в Интернете», — радостно сказала Харриет. «Этот человек приходил сегодня утром, чтобы всё исправить. У него есть адрес электронной почты, который он может открыть сам».

«В таком случае вам понадобится мой адрес», — сказал Харланд. «Внести его в ваш список контактов?»

Томас моргнул.

Стуча по клавиатуре, он сказал: «Я писал отчёт, чтобы рекомендовать начать расследование произошедшего. Мне нужно место резни. Кукува вам о чём-нибудь говорит? Это деревня в сербской части Боснии с мусульманским населением».

Два моргания.

«В любом случае, это было маловероятно. Есть ли у вас чёткое представление о том, где вы были в тот день?»

Два моргания.

«Я так и думал. Но, возможно, мы сможем сделать это по-другому. Сегодня утром я получил несколько карт из Стэнфорда и нарисовал их, чтобы мы могли использовать их вместе».

Он отошел от компьютера и порылся в пластиковом пакете.

«Но сначала, — сказал он, — мне нужно обсудить с вами фотографию. Вы готовы?»

Мгновение.

Он показал видео. Томаш увидел его впервые за несколько месяцев.

«На каком-то этапе нам потребуется включить это в ваше заявление, а затем нотариально заверить оба документа. Это значит, что сюда придет адвокат и попросит вас поклясться, что ваше заявление является правдой и что фотография была сделана в момент описываемых вами событий». Он сделал паузу, повернул экран компьютера так, чтобы тот оказался в нескольких футах от лица Томаша, и приложил фотографию к экрану.

«Мне показалось, что на фотографии есть пара подсказок, которые могут нам помочь. Например, мы знаем, что мужчина с камерой был направлен примерно на север, судя по времени съёмки и теням на земле. Это означает, что бойня произошла примерно в сорока километрах к югу от этого горного хребта, может быть, чуть дальше. Я не уверен».

Если мы сможем определить эти горы на карте, мы сможем начать прокладывать коридор, в котором должно находиться это место. Харланд пригнулся, а затем снова вынырнул. «Итак, вот карта, которую я подготовил». Он сложил её и прислонил к экрану. Его мать подошла и встала рядом с Харландом. Он подумал, что они выглядят вместе естественно.

Он увидел, что Харланд нарисовал сетку над восточной Боснией. Она простиралась от реки Дрина на востоке до Сараева на западе и от Фочи на западе.

на юге до Тузлы на севере. Вертикальная шкала была пронумерована от одного до двадцати, а горизонтальная — буквами от А до О.

Харланд достал карандаш и водил им по карте, останавливаясь на каждой линии и обращаясь к Томасу за реакцией. Это не сработало. Рука Харланда мешала, и Томасу нужно было больше времени, чтобы обдумать, куда они направляются. Проблема была в том, что они постоянно петляли в такт сербским войскам.