Когда же ему станет лучше? Больше всего ему хотелось узнать ответ на этот вопрос. В заявлениях врача была какая-то неопределённость, которая тревожила его. Если ему суждено продержаться так месяцами, он бы хотел, чтобы ему сказали.

Он снова прислушался к тому, что говорил доктор.

«Сейчас наша главная задача — создать способ, которым вы сможете сообщать о своих потребностях. Мы хотим иметь возможность задавать вам вопросы, например: «Хотите ли вы другой канал на телевизоре?», и чтобы вы могли ответить нам «да» или «нет». Это можно сделать с помощью век, и я надеюсь, что вы сможете это контролировать».

«Итак… я понимаю, что вы говорите по-чешски, но также довольно хорошо говорите по-английски. Мистер Харланд, с которым вы знакомы, сказал мне, что приедет в Чехию при первой же возможности, чтобы связаться с вашей матерью. Он привезёт её сюда, и вы сможете услышать родной язык. Конечно, я очень надеюсь, что мы сможем разобраться с этим кодом на английском. Это значительно облегчит нам жизнь в ближайшие три месяца».

Три месяца, подумал Томаш. Он мог бы продержаться три месяца – лишь бы это закончилось, и он смог бы двигаться. Потом он подумал о матери. Его прекрасное, смуглое, овальное лицо всплыло в памяти. Глаза, которые…

улыбалась и молчала; веселье, не поддававшееся конфронтации; разговор, оставивший столько раздражающих пробелов – как она справится с этим? Как он?

Его разум затуманило отчаяние. У него больше не было выбора: если она придёт, он не сможет просто уйти.

Боже, как бы он хотел вспомнить, что произошло. Он вспомнил, что был с Харландом, и что они были у реки. Почему-то он был настроен оптимистично. Харланд сказал ему что-то примирительное. Он принял его. Томас чувствовал, что его мысли застряли в определённых местах. Да, в него стреляли. Доктор так сказал, хотя он не мог вспомнить, когда это произошло на самом деле. Это было после того, как они были у реки? Он вспомнил Флика. Флик была мертва. Он видел её спальню и её тело, свернувшееся калачиком на кровати. Почудилось ли ему это? Нет, не почудилось, потому что именно поэтому он побежал и оказался в том маленьком гостиничном номере, где заканчивал работу. Он заметил, что его разум вибрирует так, что трудно удержаться на одной мысли: он думал о Флике, потом вспоминал мать; он вспоминал, что сказал ему Харланд, а потом появлялся большой дом, полный людей.

Он перестал метаться между этими образами. Кто-то смеялся. Он прислушался. Невероятно, но звук, казалось, исходил из его собственного рта.

Рот, который не мог говорить, пить или дышать самостоятельно, теперь смеялся. Но ничего смешного не было: он не реагировал на шутку доктора и уж точно не думал ни о чём смешном. Однако живот пульсировал, глаза закрывались, и звук с трудом прорывался сквозь трубки и отверстие в горле, заполняя комнату отчаянным, безрадостным бульканьем. Внезапно он оборвался, и Томаш понял – или, скорее, заподозрил – что его лицо застыло в ужасающей гримасе, потому что доктор пристально посмотрел на него, и он увидел ужас и жалость в его глазах.

Женщина-врач что-то тихо спросила у коллеги. Томаш услышал, как он пренебрежительно отнёсся к её предложению, а затем уловил фразу «непроизвольная двигательная активность», значение которой он не мог точно определить, поскольку ему было трудно подобрать слова.

В его голову начала закрадываться ужасная мысль: он предположил, что этот паралич — не побочный эффект лекарств, а постоянное состояние.

Возможно, он больше никогда не подойдет к раковине и не нальет себе стакан воды, никогда не почувствует погоду на своем лице, не прикоснется к женской груди, не сделает

Сам слышал, как он пописал, не держа его член и не затыкая его трубкой. Он уже давно чувствовал запах в комнате, а теперь понял, что это его собственный запах. Придётся ли ему жить с этим? С протекающими катетерами и мешками для мочи? С жаром и накопившимся потом собственного тела?

Паника захлестнула его. Он слышал, как учащённо бьётся сердце, и что-то случилось с дыханием. Сначала наступила полная остановка, так что он с трудом набирал воздух в лёгкие, затем почувствовал, как хватал воздух короткими глотками. Он услышал, как врачи что-то сказали, и следующее, что он осознал, – это то, что он смотрит на свои руки и ноги, которые поднялись перед ним и, в случае с руками, двигались вверх и вниз, словно он дирижировал очень медленной музыкальной пьесой. Судорога в задней части икр и верхней части бёдер была невыносимой. Но в глубине сознания Томаса вертелась мысль о том, что он всё ещё способен двигаться. Этот внезапный рефлекс был свидетельством того, что в конце концов он сможет приказывать своему телу, что делать.

Он почувствовал укол иглы в ягодице, а затем увидел, как его конечности упали на кровать. Медсестра, делавшая укол, помогла ему опустить ноги и накрыла их одеялом. Но он этого не хотел. Ему было слишком жарко, и он хотел попросить её оставить его в покое и позволить ему самому решить, чем укрывать.

Укол подействовал мгновенно. Он успокоился, и доктор снова заговорил, но уже не с ним. Он что-то объяснял женщине, чей аромат он жаждал почувствовать. Он ждал, гадая, что будет дальше.

Ему пришло в голову, что он не просто пленник своего тела, но что оно объявило о своего рода независимости и готово делать всё, что ему вздумается, лишь бы не служить своему хозяину. Неужели это будущее? У него возникло суеверное предчувствие, что он был захвачен существом, которое заставит его смеяться, плакать и жестикулировать в неподходящие моменты просто ради жестокого удовольствия.

Он почувствовал сонливость и начал погружаться в сон, зная, что больше никогда не окажется внизу лестницы.

Харланд приехал к дому Харриет, слишком уставший, чтобы беспокоиться о том, кто может наблюдать за его передвижениями. Ближе к концу поездки на поезде из Оксфорда ему пришло в голову, что присутствие Томаса на одной из фотографий…

мешали ему увидеть их истинную ценность. Они не были проклятием, а наделяли своего хранителя определённой силой.

Он устроился в кабинете Харриет на верхнем этаже дома и вставил диск в её компьютер. Сначала он посмотрел на фотографию склона горы, выделив и увеличив ту часть, где был изображён Томас. В этом не было никаких сомнений. Томас стоял там со странным отсутствующим выражением лица, подняв одну ногу вправо и собираясь отвернуться. Насколько Харланд мог судить, он не был вооружён.

Он начал просматривать остальную часть изображения в поисках подсказок и информации. Он оказался прав насчёт даты. Изображение появилось над участком белой скалы, который легко было пропустить. Записанные события произошли в 14:15 15 июля 1995 года. Вероятно, этого было достаточно, чтобы получить спутниковые снимки от профессора Рива. Он записал дату и время, на мгновение задумавшись, не известняк ли порода на переднем плане. Это могло быть ключом к месту. Он переместился на другую сторону снимка, выделил рамкой тёмную область в левом нижнем углу и дал команду компьютеру заполнить ею экран. Его первым впечатлением была деталь из одного из средневековых этюдов Судного дня – души проклятых, низвергнутые в ад. Там, в тени, лежали пять или шесть тел. Все они, похоже, были мужчинами. Его внимание также привлекло отблеск какого-то механизма – металлический полумесяц, возможно, лезвие землеройной машины.

Время и место, очевидно, были важны для расследования Грисвальда, и он понял, что горы в верхней части экрана могут указывать на приблизительное местоположение. Он вернулся к полному изображению. В самом дальнем конце была V-образная впадина с одним довольно заметным пиком. Его можно было бы определить, если бы было известно направление камеры.

Да, потому что ключ к разгадке кроется во времени, когда был сделан снимок – чуть больше двух часов после полудня. Это время, казалось бы, соответствовало количеству света на снимке и краткости теней. Однако более важным было его наблюдение, что тени убегали от объектива, а это означало, что снимавший эту сцену стоял спиной к солнцу.

Харланд закрыл глаза, чтобы собрать воедино свои скромные знания об использовании солнца для ориентации. В полдень тень, отбрасываемая вертикальным объектом, указывала направление на север, поскольку солнце находилось на юге. К концу дня тени смещались вправо, и, используя принцип солнечных часов, можно было определить время, а также…

получить азимут от нуля до девяноста градусов. Чем дальше солнце уходило на запад, тем больше тени отклонялись к востоку, и азимут составлял девяносто градусов. Он помнил, что при таком расчёте необходимо учитывать время года, но, поскольку снимок был сделан чуть более чем через три недели после летнего солнцестояния 21 июня, он предположил, что отклонения будут незначительными.

Он не был уверен в своих знаниях геометрии и решил сделать копию рисунка на принтере Харриет. Затем он начал чертить ряд линий, расходящихся веером из точки посередине нижней части рамки. Всё шло как по маслу, но, одолжив транспортир из чемоданчика с геометрическими материалами племянника, он прикинул, что тени падают под углом 20–25 градусов. Это дало V-образный надрез в диапазоне 15 градусов.

градусов и большой пик на нескольких градусах к востоку от севера – скажем, 355

градусов. Если бы ему удалось определить профиль горного хребта, он смог бы приблизительно обозначить место, где произошла резня. Этот процесс можно было бы уточнить, оценив расстояние между камерой и горным хребтом – для геодезиста это, пожалуй, не составит труда – и предположив, что это место, вероятно, находится рядом с дорогой или тропой, поскольку движение бульдозера по пересечённой местности сопряжено с неудобствами.

Он вызвал другую картинку и выделил фрагменты, которые хотел рассмотреть повнимательнее. На экране появился натюрморт стола: газета на немецком языке от 29 мая 1998 года, поднос с напитками, включавший бутылку «Перно», мартини, виски узнаваемой марки и различные коктейли. Харланд сосредоточил внимание на бумагах перед подносом.

Они были на немецком языке и, похоже, представляли собой какой-то отчёт. Шрифт был слишком мелким, чтобы разобрать его с экрана, но он разглядел пару подписей внизу одного листа, и при большем увеличении их удалось разобрать.

Он вернулся к кадру в целом и попытался разглядеть, что ещё там может быть. Далеко на заднем плане стояли двое мужчин в тёмных костюмах, сложив руки перед собой, как это делают безмолвные громилы во всём мире. Ландшафт был скорее холмистым, чем гористым, и можно было различить пастбища и рощи сосен. «Это может быть где угодно», – подумал Харланд. – «Подобные места были повсюду».

Балканы и Центральная Европа, но, судя по газете, он бы поставил на Австрию или Германию.

Наконец, он обратился к Виктору Липнику, увеличив его изображение до размеров всего экрана. Изображение в три четверти давало ему гораздо более полное представление о Липнике, чем профиль на первой фотографии. У него было довольно длинное лицо со слегка крючковатым носом, что подчёркивалось углом довольно тонких ноздрей. Волосы у него были прямые и тёмные – возможно, крашеные? – и лёгкая бородка, видневшаяся только над губой. В общем, лицо было не таким уж неприятным.

Харланд всматривался в картину целиком. Он чувствовал, что что-то обращается к нему. Это был не восточноевропейский стиль, сквозивший в блеске костюма, в наклоне воротника рубашки или в галстуке, завязанном виндзорским узлом. И не подозрение, что Виктор Липник вложился в пластическую операцию, о чём свидетельствовал вертикальный шрам перед ухом. Это были его часы Rolex – точно такой же массивный символ богатства, который он с удивлением увидел на руке Томаша на первой фотографии. Он знал, что Томаш не носил их во время их встреч.

Он распечатал две новые копии фотографий и два комплекта изученных деталей и положил их в конверты. Набирая номер мобильного телефона Фрэнка Оллинса, он пробежал взглядом по фотографии. Как обычно, Оллинс сразу же ответил.

«Вы нашли что-нибудь в этом материале?» — спросил Харланд.

«Пока нет». Оллинс не был смущён отсутствием приветствия со стороны Харланда. «Люди, которые его смотрели, ко мне так и не вернулись».

«Кто с этим имел дело? Видите ли, некоторые могут счесть этот материал ядом, а его носителя — угрозой национальной безопасности.

«Тот, о ком вы говорите, не получит его в руки. Это расследование ФБР, связанное с очень серьёзным преступлением. Мы не отступим от завершения расследования, обещаю вам». Харланд был ошеломлён этим довольно формальным заявлением. Возможно, Оллинс говорил для других.

«Хорошо», — сказал Харланд, думая об этой аудитории. «Конечно, любой, кто заинтересован в сокрытии этих доказательств, должен знать, что информацию можно разместить в Интернете или передать в газеты. В это время года новостей всегда мало».

«И что же вы обнаружили?»

«Две фотографии человека по имени Липник, обвинённого в совершении военных преступлений, прежде чем он был убит в результате тщательно спланированного убийства. Фотографии доказывают, что Липник жив и принимал участие в масштабной бойне. Этот человек был объектом последнего расследования Грисволда и должен рассматриваться как подозреваемый в крушении «Сокола».

«Что вы собираетесь делать с фотографиями?»

«Отправьте их в офис Генерального секретаря».

«Не раньше, чем ты отдашь их мне, как мы и договорились, верно?»

Это полностью соответствовало плану Харланда, но он хотел дать Оллинсу понять, что тот оказывает ему услугу.

«Почему бы вам не рассказать мне немного больше о катастрофе? Что вы имели в виду, задавая мне вопросы?»

«Мне очень жаль, — решительно сказал Оллинс. — Больше я ничего сказать не могу».

«Ну, скажите, будете ли вы держать Генерального секретаря в курсе событий?»

Последовала пауза.

«Да», — сказал Оллинс. «Послушай, возвращаясь к нашему соглашению. Мы договорились, что тот, кто первым расшифрует материал, перешлёт его другому. Так вы и договорились. Ты что, ворчишь?»