Теперь Харланд понял значение фотографии. Сложенная газета могла быть немецкой, но важнее было то, что на первой странице стояла дата. Если это был Липник, это доказывало бы, что он был жив после предполагаемого убийства. Увеличение фотографии также могло бы дать информацию из документов: имена, даты и род его деятельности.

«Я дам вам диски, чтобы вы могли повнимательнее рассмотреть их позже», — мужчина явно хотел уйти. «Но я быстро покажу вам другой».

Машина помедлила, прежде чем выдать из памяти второе изображение. Оно развернулось сверху экрана: сначала пара дюймов чистого летнего неба, освещавшего салон Range Rover, затем вершины далёких холмов, над которыми виднелись следы облаков. Затем вся картинка материализовалась, и Харланд обнаружил, что смотрит на того же человека, на этот раз в форме цвета хаки. Он стоял на переднем плане группы солдат. Они смотрели вниз, в нечто, похожее на овраг, поскольку внизу снимка была очень тёмная область, находящаяся в тени. Мужчина был залит солнечным светом, и, несмотря на слегка жидкое качество видео, можно было многое разглядеть. На нём была фуражка, а большие пальцы рук были заткнуты за брезентовый ремень, на котором висел пистолет в кобуре. Он выглядел стройнее. Харланду показалось, что между двумя снимками прошло несколько лет.

Он окинул взглядом остальную часть сцены, и его взгляд остановился на одном из солдат. У него не было времени понять, был ли это ракурс.

То ли голова, то ли слегка застенчивая манера солдата держаться в стороне от остальных привлекли его внимание. Он понимал только, что смотрит на Томаша.

Томаш стоит на склоне горы в изнуряющую летнюю жару на Балканах. Томаш с военным преступником. Томаш в форме сербского солдата.

Харланд снова вздохнул и немного откинулся назад. Он всё ещё мог видеть экран через щель между передними сиденьями.

«А можно ли как-то поднять этот вопрос?» — спросила Птица.

Мужчина что-то пробормотал и несколько секунд поработал на клавиатуре. Затем он повернул экран к ним.

«Да, я так и думал». Птица указала ногтем мизинца на затенённую часть внизу снимка. «Видишь? Думаю, это тела. Здесь виден свет на ноге, а вот здесь кто-то лежит на боку. Полагаю, их сбросили с крыши в яму. Кто знает, но, думаю, мы видим место резни. Ты согласен, Бобби?»

Харланд кивнул. «Да, я думаю, ты прав».

OceanofPDF.com

17

КАНУН НОВОГО ГОДА

В восемь тридцать вечера того же дня Харланда высадили на вокзале Оксфорд Птица и Мэйси Харп. За короткую поездку от паба Птица вкратце изложил Мэйси историю Харланда. Для них эта история была предметом профессионального любопытства – и только. Он представлял, как они с удовольствием пережевывают её по пути обратно в Беркшир, где их жёны теперь готовят новогоднюю вечеринку. Интересно, знают ли их соседи-лошадники, чем занимаются Птица и Мэйси, когда не бегают по стране в безупречно сшитых твидовых костюмах? Когда они тронулись, Птица сказала ему, что они свяжутся с ним, как только найдут надёжного гида в Чехии.

Поезда ходили нечасто, но наконец прибыл поезд, следующий через всю страну. Харланд сел в пустой вагон первого класса и откинулся на спинку сиденья, оставшись наедине с осознанием присутствия Томаса на месте бойни. Позже он снова взглянул на фотографию и увеличил её, чтобы проверить, не ошибся ли Птица насчёт фигур внизу. Возможно, объяснением могли быть сломанные ветки или валуны в ручье. Что бы он ни обнаружил, он не мог игнорировать тот факт, что Томас был в компании Виктора Липника, подозреваемого в военных преступлениях.

Смертельно уставший, Харланд пытался мыслить бесстрастно. Фотография, по крайней мере, обладала тем достоинством, что проясняла ситуацию. Процесс согласования двух потоков событий был завершён. Теперь нужно было рассмотреть целое. И всё, как он устал говорить людям, исходило от Грисволда. Это было странно. Узнавая всё больше и больше о деятельности Грисволда, он, казалось, терял способность вызывать в памяти его лицо. Алан Грисволд стал абстрактным элементом тайны. Вот и всё.

Важным достижением дня стала информация о том, что американцы и британцы были обеспокоены раскрытием секретов о своих

Шпионская деятельность против европейских держав. Вероятно, Грисвальд обменял эти секреты – легко собираемые человеком в его положении – на доказательства того, что Виктор Липник вовсе не похоронен на балканском кладбище, а жив и процветает. Как бы он ни надеялся на присутствие Томаша на видео, он также понимал, что Грисвальд вряд ли приложил столько усилий для получения фотографии, если она не доказывает причастность Виктора Липника к военному преступлению в определённый день. Боже, да! На этом видео всё ещё была дата.

Харланд был настолько увлечён изображением, что не принял его во внимание. По крайней мере, это помогло бы убедить профессора Рива предоставить спутниковые снимки.

Но насколько далеко он готов был зайти в этом направлении? В конце концов, какой в этом смысл? Грисвальд мёртв. Томас лежал в больнице, вряд ли когда-либо сможет говорить или двигаться. Другие были убиты или покалечены. Не пора ли бросить всё это дело? Целую минуту он думал о том, чтобы выбросить диски из окна поезда.

Однако всё было не так просто. Диски не были причиной смертей и увечий, и избавление от них не успокоит Виго, не сведёт счёты с Виктором Липником и не выведет Томаша из комы. Фотографии существовали как непреложный факт. Он обернулся и увидел своё отражение в окне поезда. На него смотрел измождённый мужчина средних лет. Он вспомнил себя в молодости – диплом с отличием, тёплые слова наставников, признававших его потенциал, абсолютную уверенность в себе, лёгкость восприятия. Воспоминание о себе почему-то вызвало в памяти образ Томаша на склоне горы в армейской форме, отшатывающегося от края ущелья – или, может быть, это была наспех вырытая могильная яма? Если это изображение было записью резни, значит, Томаш был её свидетелем, и это, безусловно, объясняло, почему его выследила группа убийц.

«Или так бы оно и было?» — громко спросил Харланд, обращаясь к пустому вагону.

Томаш знал, что жив. Он знал это уже какое-то время. Из внешнего мира к нему приходили какие-то вещи – запахи, звуки, свет и тени, пробегавшие по его закрытым векам. Но головная боль и неприятные ощущения, исходившие издалека, по всему телу, были слишком сильны, и он спустился вниз по лестнице. Странно, что он воспринимал её как лестницу. Он видел её.

и чувствовал её, и, приближаясь к вершине, он заметил кое-что на лестнице. Стены были холодными на ощупь, а сбоку была привязана верёвка, за которую он держался изо всех сил. Он так и не понял, как спустился обратно: то ли шёл осторожно, стараясь не упасть, то ли каким-то образом добрался до низа, где не было ни света, ни чувств – только сны. Он был доволен там, внизу, хотя понял это только после того, как снова начал подниматься и осознал, что покидает и что находится наверху. Вот почему он никак не мог заставить себя навсегда покинуть лестницу. Наверху он знал, что найдёт себя, то есть своё тело и разум снова соединятся и осознают друг друга. Тогда Томас Рат будет жить, действовать и делать то же, что и другие люди, но пока он этого не хотел.

Ясность этих мыслей удивила его, поскольку в последнее время он ощущал некую туманность, совершенно отличную от боли, которая периодически накатывала на него и затмевала всё. Он стал лучше соображать и вполне сознательно осознавал, что, достигнув вершины, ему придётся принимать решения. Суть этих решений пока ускользала от него, но он понимал, что они есть и что они очень скоро навалятся на него.

Он услышал женский голос и решил открыть глаза и посмотреть, кто это. В тот момент он почти не чувствовал боли – горячее, липкое ощущение в спине и ягодицах, болезненность в шее и плечах и лёгкую пульсацию в голове. Но ничего такого, с чем он не смог бы справиться.

Он подождал, пока голос не стал громче. Кто-то обращался к нему, потому что называл его по имени – Томас. И говорили по-английски.

Это было неудобно, но он справится. Он начал открывать глаза и заметил, что открывается только один, да и тот практически ослеплён светом. Он несколько раз моргнул, постепенно привыкая к яркому свету. И тут его осенило, что ему ужасно трудно дышать. В ухе раздавалось шипение, а сердце колотилось, словно он только что сделал зарядку. Теперь настоящая боль была в горле.

Не прежняя агония, а лишь жгучая, обжигающая сухость, словно при очень серьёзной инфекции. У него также было ощущение, что что-то перекрывает дыхательные пути.

Это была жажда. Он никогда не испытывал мучительной жажды. Он попытался сглотнуть, чтобы хоть немного слюны попало в горло, но горло не позволяло.

Он понял, что в голосе слева появилась новая нота, и женщина, вероятно, обращается к кому-то другому. Но он не мог слушать, потому что был очень сосредоточен на попытке повернуть голову. Раньше ему никогда не приходилось думать о том, как это сделать, а теперь, совершенно необъяснимо, он забыл. Но ему нужно было вспомнить, потому что он хотел воды, и ему нужно было встать и найти эту воду или, по крайней мере, сказать женщине, которая сейчас разговаривала с ним странным, успокаивающим тоном, что вода ему нужна больше всего на свете. Больше всего на свете, слышите? Он знал, что говорит. Он был уверен в этом, но не мог расслышать слов. А потом он понял, что у него во рту столько всего, что он никак не может произнести. Ему придётся вынуть это, чтобы говорить и пить воду.

Поэтому он приказал своей руке схватить то, что ему засунули в рот и от чего у него возникло это хриплое, пересохшее ощущение в горле. Какой рукой он это сделает, было неважно – подойдёт любая. Но ничего не произошло. Он хотел проверить, есть ли у него ещё руки. Ему казалось, что он их чувствует. Но когда не можешь посмотреть вниз и они не реагируют на команду, нелегко понять, есть ли они у тебя ещё.

Внезапно его второй глаз открылся, и, хотя ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к свету, и ему приходилось немного моргать, вскоре он смог смотреть перед собой. На потолке горел свет, и у изножья своей кровати он увидел мужчину и двух женщин. Он был в больнице. Он посмотрел вниз, чтобы увидеть, куда делись его руки, но обнаружил, что они не совсем в поле его зрения. Он повернул голову и проверил их. Теперь, когда он полностью проснулся, это было бы просто. Он пошевелил, или, скорее, дал команду пошевелить головой, но ничего не произошло. Он снова подумал, как он мог забыть такую простую вещь. Может быть, ему дали какие-то лекарства, чтобы он не двигался.

Он посмотрел перед собой, и ему пришла в голову мысль, что лучше всего было бы жить внизу, где он, по крайней мере, не будет испытывать этой невыносимой жажды, а его конечности будут двигаться по его желанию. Но этот человек что-то ему говорил. Должно быть, это был врач. Он говорил очень медленно и очень настойчиво, словно был глупцом. То, что он временно не мог двигаться, ещё не означало, что он идиот.

«Томас, — сказал он, — Томас. Тебя ведь зовут, да? Мы рады снова видеть тебя с нами. Ты был без сознания почти неделю».

«Ты была в коме».

«Он реагирует?» — спросил другой женский голос. «Возможно, его веки просто трепещут из-за толчков».

«Ради всего святого, Клэр», — сказал доктор вполголоса. Невозможно было не заметить его нетерпение. «Если вам нечего сказать, пожалуйста, заткнитесь».

Томаш увидел женщину. Она была в очках. Прямые чёрные волосы.

Красивое, но суровое лицо. Довольно сексуальное. Он надеялся, что не выставляет себя дураком перед ней. Должно быть, он выглядит нелепо, лёжа здесь.

«У вас, наверное, немного болит голова, — продолжил доктор, — потому что на Рождество мы вынули из неё пулю. Вы, вероятно, мало что помните из того, что произошло, но в вас стреляли, и пуля прошла через горло и попала в низ головы. Тем не менее, нам удалось довольно аккуратно её вытащить, и вы идёте на поправку. На самом деле, вы делаете отличный прогресс, Томас».

Он тяжело вздохнул и подошёл ближе. «Дело в том, Томаш, что ты ещё какое-то время будешь чувствовать себя немного неважно. Одним из последствий такой операции является паралич». Он сделал паузу, чтобы до него дошёл смысл предложения. Томаш понимал лишь, что переводит всё на чешский. В голове снова и снова крутилось слово «parolyzovany».

«Некоторое время вы не сможете много двигаться. В каком-то смысле это хорошо, потому что даёт вашим травмам время зажить, но с другой стороны, это будет очень неудобно и неприятно для вас. Но будьте уверены, мы будем очень стараться для вас, объединившись, чтобы вам было хоть немного комфортнее». Он снова сделал паузу и приблизил своё лицо прямо к лицу Томаса. Томасу было трудно сфокусировать взгляд так близко, потому что его глаза словно прыгали вверх-вниз. Ему хотелось откинуть голову назад, чтобы как следует рассмотреть мужчину.

«Томас, я думаю, вы все здесь. Это просто потрясающие новости. Честно говоря, я очень рад. Молодец».

«Молодец, а я?» — подумал Томас. Как это по-английски. Я всего лишь поднялся по лестнице.

Женщина подошла к кровати врача. Томаш увидел на её груди бейджик и учуял её запах.

«Не уверена», — сказала женщина. «Похоже, он не усвоил большую часть того, что вы сказали». Похоже, она тоже была врачом.

«О да, он это сделал», — уверенно ответил мужчина. «Я знаю». Он слегка сжал руку Томаса. «И я знаю, что он тоже это чувствует. Ты же прекрасно понимаешь, что происходит вокруг, правда, старина?» Он снова помолчал. «Поэтому я решил немного рассказать тебе о том, что мы собираемся сделать. Довольно долго мы будем кормить тебя через эти трубки и помогать тебе дышать с помощью этого аппарата, который ты, вероятно, слышишь слева. Для этого мы сделали очень маленькое отверстие в передней части твоего горла, чтобы воздух мог беспрепятственно проходить в тело. Это может показаться немного неудобным и странным, пока ты не привыкнешь».

Теперь Томаш осознавал, что он говорил – не о трубках, а о догадках. Имели ли они в виду, что он не сможет сообщить им ни малейшего желания, и поэтому им придётся угадывать его потребности? Откуда им знать, что у него пересохло в горле, саднит в заднице и в боку какая-то непонятная тупая боль, напоминавшая ему об остром запоре? Откуда им вообще знать всё это? И как долго продлится это состояние полной зависимости?