«Что мне следует сделать, чтобы проявить себя?»

«Опять же, это предполагает, что у меня есть что предложить».

«Да, но самолёт мог быть взорван. Я был на этом самолёте, профессор Рив, и выжил. Алан Грисвальд был моим хорошим другом, и я хочу убедиться, что его работа не пропадет даром. Поэтому я снова спрашиваю вас об этих снимках. Насколько я понимаю, это были аэрофотоснимки, сделанные в 1995 году либо со спутника, либо с самолёта-разведчика U2. Алан считал, что они подтвердят часть его аргументации».

На другом конце провода воцарилась тишина. «Вы говорите, что летели в самолете с мистером Грисвальдом?»

Да, и Люк Безье, и ещё несколько невинных людей погибли. Не говоря уже о пассажирах другого самолёта или четырёх людях, застреленных в Лондоне на прошлой неделе – двое из них мертвы. Возможно, человек, в отношении которого Грисвальд вёл расследование, ответственен за…

эти смерти и расстрелы». Харланд понимал, что ходит по тонкому льду, но это, похоже, заставило Рива задуматься.

Профессор вздохнул. Харланду показалось, что он слышит, как тот садится и перекладывает трубку. Он заговорил.

«Конечно, было много фотографий, сделанных американскими военными во время войны в Боснии, и, несомненно, другими ведомствами. Некоторые из них уже были использованы для подтверждения того, что серьёзные преступления действительно имели место. Они, конечно, указали место преступления, но не конкретных лиц, причастных к нему, хотя это можно было бы установить, используя другие данные».

«Перехват телефонных разговоров, беспроводной трафик».

«Да, и свидетельства очевидцев, которые совпадают с событиями, зафиксированными с воздуха».

«То есть они могут окончательно доказать, что что-то произошло в определенный день?»

«Нет, они доказывают, что в районе преступления велись военные действия и, возможно, одновременно велись земляные работы. Но они не доказывают факт преступления».

Харланд задумался на мгновение, и тут его осенило.

«Возможно ли, что Грисвальд расследовал преступление, которое до сих пор осталось незамеченным или проигнорированным?»

«Вам следует задать этот вопрос Трибуналу по военным преступлениям», — сказал Рив, возвращаясь к защитной ноте.

«Они мне ничего не говорят. Журнал Грисволда практически забросили. Я понимаю, что они отнеслись к его последнему расследованию со скептицизмом или что ему, возможно, каким-то образом воспрепятствовали. Именно эти вопросы Бенджамин Джайди попросил меня расследовать, и поэтому я прошу вашей помощи. Извините, возможно, мне следовало упомянуть об этом раньше».

По гулу и вздохам на другом конце провода Харланд понял, что заинтересовал его. Затем профессор резко сказал:

«Вы говорите, Генеральный секретарь просил вас разобраться в этом. Что именно? Катастрофа? Расследование господина Грисволда? Действия Трибунала по военным преступлениям? Что именно?»

«Всё это, и ещё кое-что. Есть ещё один аспект, который я не понимаю. Виктор Липник, если он существует, пользуется какой-то особой защитой».

«Настоящая комиссия по расследованию преступлений, созданная в одиночку, мистер Харланд. Надеюсь, вы с этим справитесь».

«Я тоже. Скажи, что тебе от меня нужно?»

«Дата и район назначения — и я посмотрю, сможем ли мы помочь».

«Но вы ведь наверняка знаете дату? Грисвальд бы вам сказал».

«Он мне говорил. Но я не видел мистера Грисвальда до его отъезда в Нью-Йорк. У нас была назначена встреча, и я знаю, что он ждал меня в Вашингтоне, но я был слишком болен. Я здесь, поправляюсь после пневмонии». Он сделал паузу и кашлянул, словно подчеркивая свои слова. «Свидание, мистер Харланд. Назовите мне дату, и мы договоримся». На этом связь прервалась. Старый ворчун испытывал его. Он подумал, сможет ли Салли как-то повлиять на ситуацию.

Может быть, даже Джайди сможет ему позвонить.

Его взгляд пробежал по списку и остановился на имени Фрэнка Оллинса. Но это вызвало тревогу где-то в глубине души. Он всё больше склонялся к мысли, что защиту Виктора Липника, должно быть, обеспечили американцы. Возможно, в этом замешаны и британцы. Это объяснило бы манёвры Виго. К этому добавилась вероятность, что за Томашем следили с помощью какого-то исключительно сложного оборудования, которым располагали только крупные державы. Великобритания и Америка были главными слушателями, и, конечно же, именно американцы отслеживали телефон Липника в Сербии до того, как его «убили». Чтобы поговорить с сотрудником ФБР в таких обстоятельствах, требовались невероятная доверчивость и хитрость.

Он набрал номер мобильного и застал Фрэнка Оллинса в машине по дороге на работу. Голос у него был бодрый и отдохнувший.

«Мне просто было интересно, как идут дела», — сказал Харланд.

«У них всё хорошо, спасибо». По тону также было ясно, что Оллинс не собирался ничего предлагать добровольно.

«Мне было интересно, — небрежно сказал Харланд, — что вы имели в виду, задавая эти вопросы на прошлой неделе? Этот случай с Алан Грисвальд, который держал свой компьютер прямо перед посадкой. Что вы имели в виду? Какое это имеет отношение к делу?»

«Послушай, у меня такое чувство, что ты играл со мной нечестно, Харланд».

«Ой, почему?»

«Чем больше я думал о людях, которые напали на вас в ООН,

Здание, тем больше я думал, что у тебя было что-то, что им было нужно. Полагаю, они, вероятно, забрали это и у тебя. Это правда?

«Ответ на этот вопрос зависит от вашей позиции, Оллинс. Мы недостаточно хорошо знаем друг друга. Дело с каждой минутой становится всё сложнее, и, честно говоря, я не могу позволить себе разговаривать с человеком, который готов поделиться тем, что у меня есть, со слишком многими людьми».

«Значит, вы не потеряли всё той ночью в ООН?» Харланд промолчал. «Хорошо, так вы предлагаете обмен?»

«Это зависит от того, что у вас есть и каково ваше положение».

«Моя позиция такова: мы уверены, что ваш самолёт был сбит, но Совет по безопасности пока не в курсе, и информация не была раскрыта общественности, потому что это может иметь ужасающие последствия. Поэтому я хочу найти тех, кто это сделал. Мы работаем на одной стороне».

Харланд решил рискнуть: «Ну, я случайно не рассказал вам всё, что знал».

«А», — сказал Оллинс. «Не могли бы вы подождать, пока я остановлю машину? Я не хочу это пропустить». Последовала пауза. «Ладно, что вы случайно забыли мне сказать?»

Харланд рассказал о кошельке и о том, как, выписавшись из больницы, он обнаружил, что в нем находится музыкальный диск, между музыкальными дорожками которого было зашифровано некое послание.

«Это, конечно, интересно, и поскольку мы работаем на одной стороне, я расскажу вам кое-что, что вы, пожалуй, не разглашайте. Мы нашли телефон, который вы вытащили из кармана Грисвальда, и нам пришлось восстанавливать эти маленькие платы в телефоне, который, кстати, является WAP-устройством. И знаете, что мы обнаружили? Мы нашли сохранённое сообщение электронной почты длиной ровно сто восемьдесят цифр. Оно тоже зашифровано».

«Тогда у нас, возможно, будет две половинки долларовой купюры», — сказал Харланд. «Я узнал, что расследование Грисволда получило два отдельных сообщения, которые работают только вместе. У меня, как ни странно, есть большая половина, но без твоей она бесполезна».

«Значит, мы собираемся заключить сделку, не так ли? Что скажете, если мы отправим друг другу эти два документа по электронной почте в девять часов по моему времени и в два часа по вашему?»

Харланд сказал, что это, похоже, приемлемо. Он дал адрес Уиддершинса и записал адрес Оллинса.

И тут Оллинс кое-что понял. «Что произойдёт, если ты расшифруешь этот материал раньше меня? Ты ведь собираешься отправить его мне, верно?»

«Если это взаимная договоренность, то да».

Оллинс согласился, но Харланд пока не собирался вешать трубку. «А как насчёт тех вопросов, которые вы мне задавали? Что вы имели в виду? Очевидно, они как-то связаны с телефоном, потому что вы спросили, был ли он защищён компьютером».

«Вот это да, не бесплатно».

«Но вы считаете, что это часть разгадки того, как самолет вышел из строя в последние секунды полета?»

«Это не причина, это симптом. И это всё, что я готов сказать».

Увидимся.

Через десять минут пришла цепочка кода. Харланд понятия не имел, что с ней делать, и чувствовал себя довольно подавленным. Три звонка, сделанных этим утром, принесли ему чёткую информацию, но не понимание.

Коды – это, конечно, хорошо, но его интерес и вера в эту сторону разведывательной работы всегда были невелики. Они отвлекали от человеческих проблем, таких как мотивы и предательство. Но у него был секрет Грисволда, и ему нужно было найти способ его расшифровать. Единственной его мыслью было выяснить, знает ли Птица кого-нибудь, кто мог бы его раскрыть.

В течение следующего часа Харланд сделал ещё несколько звонков: сначала Филипу Смит-Кэннону, неврологу Томаса, с которым он договорился встретиться позже днём. Затем он позвонил в офис Генерального секретаря и оставил сообщение с просьбой, чтобы кто-нибудь, желательно сам Джайди, убедил Рива помочь ему. Наконец, он связался с Птицей, который ехал верхом на Риджуэе.

Кат слушал с неослабевающим энтузиазмом, но сказал, что единственная надежда на их встречу в ближайшие сутки – это готовность Харланда приехать в Челтнем на новогодние скачки на следующий день. У Ката была доля в лошади, шансы на победу которой в забеге 2,35 были выше среднего. Мэйси была членом синдиката и тоже будет там.

В течение дня они периодически заглядывали в бар «Аркель» в зоне для членов клуба. Харланд вскользь объяснил несколько вопросов, которые хотел бы обсудить, и упомянул, что ему нужно что-то…

расшифровали. Кут велел ему принести все материалы. Затем он поинтересовался, с какой компанией тот общался последние несколько дней. Харланд понял, что тот спрашивает, следят ли за ним. Он ответил, что с момента прибытия в Лондон встретил немало старых друзей.

«Понятно», — сказал Птица. «Ну, давайте оставим это при себе. Выпьем за компанию на скачках, а?» Харланд улыбнулся. Было бы здорово снова увидеть их обоих.

Неврологическое отделение, куда перевели Томаса, располагалось в неприглядном здании больницы из красного кирпича в Блумсбери. Харланд прибыл туда, когда уже стемнело. Огни освещали пустынный тротуар; признаков жизни почти не было. Здание в коме, подумал Харланд.

Он прекрасно понимал, что ему следовало бы собраться с силами на выходных и навестить Томаша, но аналогия с его собственным страхом тюремного заключения и боли была для него слишком близка.

Доктор Смит-Кэнон появился вскоре после того, как Харланд объявил о своём прибытии на ресепшен, и настоял на том, чтобы они немедленно отправились в палату Томаса. Он сказал, что, учитывая тяжесть его травм, состояние хорошее, но Харланду следует подготовиться к встрече с Томасом — поначалу это было тревожное зрелище.

Его провели в слабо освещённую комнату. Медсестра поднялась со стула, прижимая к груди журнал. Она перевела взгляд со Смит-Кэнон на Томаса и обратно и сказала, что его состояние не изменилось. Врач кивнул и, чувствуя нерешительность Харланда, подвёл его под локоть к кровати.

Верхняя часть тела Томаша была приподнята под углом тридцать градусов. Его голова была обмотана бинтами, а места попадания пуль были отмечены прокладками и повязками. На шее был надет трахеотомический воротник, чтобы он мог дышать.

Трубки шли к его носу и рту, а из-под одеяла — к желудку.

Аппараты рядом с изголовьем кровати и за ним шипели, всасывали воздух и время от времени задыхались в собственном ритме.

Смит-Кэнон сказал, что на этом этапе Томасу требовался постоянный уход. Например, необходимо было предотвратить закупорку трахеотомической трубки слизью. Но внимание Харланда отвлекал тёплый и влажный воздух в комнате, пропитанный резким запахом лекарств.

Смит-Кэнон взял Томаса за правую руку и пощупал пульс. Затем он наклонился к его лицу и посветил фонариком в глаз, который держал открытым, оттянув веко кончиками пальцев. Харланд увидел, как свет пробился сквозь крошечный, бесстрастный зрачок. Доктор опустил веко и повернулся к Харланду.

«Боюсь, что признаков сознания нет, но это может быть обманчиво: часто пациент постепенно приходит в сознание, и хотя кажется, что он мертв для мира, он может полностью осознавать происходящее вокруг».

Он рассказал Харланду об оборудовании, расположенном у кровати Томаса, объяснив, что трахеотомия продлится ещё много месяцев, возможно, всю жизнь. Сейчас он питается через трубку, которая идёт прямо в желудок, но со временем, возможно, придётся заменить её из-за риска аспирации пациентом отрыгнутой пищи. Были приняты меры по обеспечению работы кишечника и мочевого пузыря, и их также необходимо будет пересмотреть.

Харланд посмотрел на лицо сына. Оно не было совсем пустым. В нём определённо был взгляд матери, а в складке лба он увидел выражение застывшего страха. Он подумал, не останется ли это навсегда, но не стал спрашивать врача. Его слишком одолевало чувство, что Томаса, какими бы ни были его проблемы, фактически отняли у него именно тогда, когда он уже принял его как сына.

Доктор сочувственно посмотрел на Харланда.

«Знаю, всё это довольно неприятно. Но лучше, чтобы вы полностью осознавали ситуацию. Ему потребуется очень много ухода, и на пути будет много препятствий, о которых я могу рассказать вам через минуту. Но сначала я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали. Я хочу, чтобы вы сели и поговорили с ним. Думаю, будет лучше, если вы сделаете это в одиночку».

Он кивнул медсестре с улыбкой. Когда она ушла, он сказал: «Думаю, нам пора начать использовать его настоящее имя. Конечно, я буду вести его дело и записи под именем Ларс Эдберг, но если мы продолжим обращаться к нему как к Ларсу, он может просто перестать его узнавать. С другой стороны, его настоящее имя наверняка что-то для него значит. То же самое может относиться и к использованию английского языка. Я не знаю, насколько хорошо он говорил по-английски, но даже если бы он свободно им владел, думаю, его родной язык был бы лучше».