«А, но вы упускаете суть. Эта газетная фотография вдохновила Эдберга на бросок в Нью-Йорк. Он явно шёл поговорить с вами, проявив, кстати, ту же преданность, которую вы позже проявили к нему на берегу реки. Значит, он, должно быть, знал, где вас найти». Он взглянул на Навратта с лёгким намёком на торжество, понимая, что всё это должно быть новостью для Харланда. «Я уже поручил одному из наших сотрудников проверить информацию в отделе международных расследований, и, похоже, вас нет в списке жителей Бруклина.

Ответьте мне на такой вопрос: как он вас найдёт, если не будет знать, где вы живёте?

«Он знал, где вы живете, поэтому вполне разумно предположить, что вы встречались до прошлой недели».

«Всё, что я могу сказать, — сказал Харланд, — это то, что я никогда не видел его до той ночи, не разговаривал с ним и вообще не контактировал с ним. Понятия не имею, как он меня выследил, хотя целеустремлённому человеку не составит труда выудить номер телефона из ООН».

Лайтхорн пристально посмотрел на него.

«Вы хотите, чтобы я поверил, что этот парень с иностранным акцентом внезапно появляется у вас дома и начинает рассказывать об аварии, в которую вы попали, а вы приглашаете его выпить, не имея ни малейшего представления, кто он и откуда? Это бессмыслица. Мне совершенно ясно, что Эдберг отправился в Нью-Йорк специально для встречи с вами. Во время этого визита, я полагаю, он дал вам информацию, имеющую решающее значение для понимания убийства мисс Маккинли и стрельбы на набережной. Я хочу знать, что это было. Я не собираюсь здесь тусоваться. Мы ищем человека…

или мужчины, которые безжалостно застрелили двух полицейских и убили молодую женщину. Эти мужчины, возможно, всё ещё находятся в стране. Я полагаю, что вы даже можете знать их личности.

«Это просто смешно. Откуда я могу их знать?» Он наклонился вперёд на стуле и невольно поморщился, когда повязка на плече сдвинулась. «Я же сказал тебе, что знаю».

«Тогда вы не оставляете мне другого выбора, кроме как задержать вас здесь. Можете считать себя арестованными, мистер Харланд».

«На каком основании?»

«На том основании, что мы подозреваем вас в совершении преступления, влекущего за собой арест, а именно в причастности к убийству констебля Джеффри Гиббона и расстрелу констебля Клайва Лоу и человека, известного нам как Ларс Эдберг. Я полагаю, что вы утаиваете информацию, которая могла бы помочь нам произвести аресты, мистер Харланд. Надеюсь, в течение следующих нескольких часов вы поймёте, что ваш единственный выход — быть со мной полностью откровенным».

«Но вы же не верите ни во что из этого! Вы всё это выдумываете, чтобы удержать меня здесь и заставить предоставить вам информацию, которой я не обладаю и которой не могу обладать. У меня есть законное право обратиться к адвокату. Полагаю, вы не собираетесь игнорировать и это». Он заметил, что его рука дрожит, и понял, что голос его стал каким-то слабым.

«Обязательно позвоните», — ровным голосом сказал Лайтхорн. «Увидимся позже». С этими словами он сгреб газетную вырезку и вышел из комнаты, оставив Навратта возиться с диктофоном.

Он позвонил Харриет. Она поспешно сообщила ему, что Робин уже связался с адвокатом по имени Лео Костиган, который был рядом. Она сообщила ему, что позвонила в больницу и что мальчик всё ещё в коме. Они сомневались, что он когда-нибудь очнётся.

Харланда отвели в камеру. Там было несколько пьяниц и бездомных, которые сами себя арестовали, чтобы провести рождественскую ночь в тепле. В коридоре чувствовался лёгкий запах мочи. Внезапно Харланда охватила слепая паника. Пока его вели в камеру, он рассуждал про себя, что уже провёл ночь под стражей и не слишком страдал. Но он обнаружил, что не может сдержать страха и был вынужден попросить полицейского подождать несколько минут, прежде чем запереть его. Он сказал, что ему стало плохо.

«Надо было подумать об этом, прежде чем ты исчерпал свой запас энергии, коммандер Лайтхорн», — сказал он и повёл Харланда в камеру. Дверь была закрыта и заперта. Он слышал, как полицейский вернулся по коридору.

Он пытался справиться со своим ужасом, найдя его источник. Что это было? Откуда взялась паника? Конечно же! Это был запах мочи, вонь, которая привела его в себя в первую ночь на вилле в Праге. Он ненавидел этот запах. Он знал, что это его запах, и что он, должно быть, обмочился, пока был без сознания. И это было только начало. Прошло ещё много дней, прежде чем он лежал в собственных отбросах, пока его будили ведром холодной воды и тащили в комнату, где между ним и его безымянным мучителем началась ужасная близость. Большую часть времени он был с завязанными глазами и не мог видеть, кто находится в комнате. Но по эху, по шарканью и хихиканью он научился считать количество мужчин.

Иногда три или четыре, иногда только один. Человек, который говорил с ним в темноте мягким, надтреснутым голосом курильщика, снова и снова повторял прошлое, настаивая на всё новых и новых подробностях, а когда Харланд не мог их предоставить, обвинял его во лжи и обещал, что его накажут.

Лгал? О чём? О том, чего Харланд не знал. О чём он не мог знать, потому что ему просто не сказали, он не участвовал в той или иной операции или находился где-то в другом месте в то время.

Он работал с Харландом с самоотверженностью, которая казалась бессмысленной, ведь вокруг – хотя Харланд и не знал, в какой степени – Восточная Европа восставала против коммунистических режимов. И всё же в обветшалой вилле и её зловонных подвалах оставался уголок сталинской России. Семьдесят лет угнетения и жестокости были направлены палачом в нервные окончания Харланда.

Именно интимности Харланд не выносил. Каждый день начинался с того, что мужчина причинял ему боль. Затем следовал разговор, предлагались вода, а иногда и кофе, и мучитель проводил с ним время, обсуждая такие странные темы, как охота на кабанов в Карпатах или сливовица, которую можно найти в Югославии. Он притворялся человеком светским, со вкусом и множеством высоких стандартов. Ничто не было достаточно хорошо для этого ценителя. Разговаривая, он соблазнял Харланда на мужскую близость, в ходе которой от него требовалось высказать своё мнение о холодности англичанок, мифе о французской страсти, превосходстве русских хоккеистов и неряшливости поляков, турок и цыган, которых тот люто ненавидел.

Не могло быть и речи о том, чтобы Харланд не ответил, потому что это лишь приблизило бы момент, когда мужчина снова причинит ему боль. Его единственной стратегией было оттянуть момент. Чем дольше он оттягивал, тем дольше тот выживал и тем больше шансов на спасение. Поэтому он говорил с этим человеком, отдавая всего себя обсуждению. Это подразумевало отношение к нему, искреннюю реакцию на то, что он говорил, как будто тот вёл обычный разговор, а не был связан по стулу или растянут по столу, пропахший собственной мочой. Он тратил все силы на то, чтобы оттянуть этот момент. Но, конечно же, палач знал, что задумал. Он дал понять – весьма тонко – что воспринимает эти изобретательные уловки Харланда как своеобразное подтверждение собственной власти: только он мог заставить этого англичанина утверждать, что лосось, пойманный на мушку, вкуснее, чем на блесну, в то время как тело того англичанина кричало от пяти часов связанного лежания на каменном полу.

К концу дня русский поддразнивал его по поводу каждой уловки, словно родитель, балующий ребёнка, который никак не хочет ложиться спать. Затем он внезапно поворачивался к Харланду. «Всё, как обычно», — говорил он.

Он начинал с вопросов об операции, о которой Харланд никогда не слышал, или о разведывательной информации, которая была передана по линии и

Оказалось неточным. Почему? Кто? Когда? Какой мотив? Харланда призвали к ответу за всё, что он сделал, и, по сути, за всю деятельность западной разведки за последние пятнадцать лет. Это был, пожалуй, единственный намёк, что этот человек понял, что произошло после падения Берлинской стены. Его мир рухнул, и теперь он проводил последнее расследование. Инквизицию. Но было также ясно, что он мстил. За что?

Крах коммунистической системы? Превосходство стороны Харланда?

Конец его власти и перспектив?

Харланд жалко пытался найти верное решение и превратить его в ободряющее послание во время разговора, но безуспешно. Иногда мужчина начинал петь или произносить импровизированные вирши, которые вплетали его замечания в рифму. Харланд знал, что мужчина наблюдает за выражением его лица, и пытался – о, как отчаянно – скрыть своё отвращение.

Прежде чем мужчина снова начинал мучить его электродами, раскаленным железом, ремнями, дубинками и иглами, он подходил очень близко к Харланду, приседал, а иногда даже ложился рядом с ним на пол, и Харланд чувствовал его дыхание, запах лосьона после бритья и лёгкий аромат кожаного пальто или шерстяного свитера. Он ни разу не видел лица этого человека, потому что всегда проверял, связан ли Харланд и завязаны ли его глаза, прежде чем войти в комнату. Зато он видел других, головорезов, которых вызывали избивать его, или поднимать тяжести, когда палач хотел, чтобы Харланда растянули на бочке или подвесили на балке в подвале. Хотя он никогда не видел его, он знал этого человека.

Правда была в том, что он поддался. Ужасающее, безликое присутствие овладело им. В редкие минуты осознанности в камере он убеждал себя, что всего лишь пытается выжить, но понимал, что поставил себя в положение просителя. Почти как влюблённый, он зависел от одобрения мучителя, чутко реагируя на его прихоти и настроения, отчаянно желая угодить, но всегда зная, что в конце концов ему будет больно. Это была близость поистине демонического рода, и она вселяла в Харланда особый ужас. Для него близость была пыткой, за исключением, пожалуй, отношений с Харриет. Каким-то образом это выжило.

Эти воспоминания беспрепятственно пронеслись в голове Харланда впервые за десять лет с тех пор, как он взял такси на тихую улицу Северного Лондона и рассказал о своих мучениях очень доброй женщине. Она тайно организовала

Он отправился туда по рекомендации врача, словно с чувством, что ему нужно в чем-то признаться.

Он с удивлением узнал, что пытки оставили в нём чувство вины, подобно тому, как тяжёлая утрата может вызывать чувство стыда. Нанесённый ущерб настолько велик и специфичен, что разум может выразить себя только через одну или другую из наиболее распространённых человеческих эмоций. Он много раз возвращался к женщине, которая просто слушала и позволяла ему высказывать самые ужасные мысли. Примерно через полгода он взял себя в руки и нашёл работу. Он больше никогда её не видел и не упоминал об этом, по крайней мере, не так, чтобы воскресить образы, вертевшиеся в его завязанном сознании много лет назад.

Он подумал об этой женщине. Она была полной противоположностью его мучителю, и именно поэтому ему было странно трудно говорить с ней на тех же условиях и с той же интимностью, что и на вилле. Он объяснил иронию, и она кивнула, сказав, что поняла. Он держал её лицо перед собой, лежа на кровати в полицейской камере и наблюдая за дрожащими руками, казалось, с очень большого расстояния.

Он заметил, что к нему снова вернулась отстранённость, та самая часть, которая хладнокровно предупредила, что он скоро погибнет в Ист-Ривер. Но теперь в голове звучало другое послание, странная фраза, которая повторялась одно и то же: «Отключение. Отключение. Отключение». Он жаждал полной пустоты и конца своему ужасу.

Некоторое время спустя той же ночью он услышал, как открывается дверь камеры. В проёме стоял мужчина в серебристо-синем костюме, ритмично поглаживая щетину на макушке. Харланд пристально разглядывал его.

Невысокий, суетливый мужчина с портфелем, пальто и маленькой черной каракулевой шапочкой.

«Это никуда не годится», — несколько раз повторил мужчина. «Да посмотрите же на него, ради всего святого. Когда его последний раз проверяли?»

Он опустился на колени рядом с Харландом. «Меня зовут Лео Костиган. Я твой адвокат. Я вытащу тебя отсюда как можно скорее. Эти ублюдки за это заплатят».

Харланд взглянул на побледневшее лицо констебля, который его запер.

«Мистер Харланд?» — спросил адвокат, тряся Харланда за здоровое плечо. «Мистер Харланд!» — затем он повернулся к полицейскому. «У этого человека шок. Не стой просто так. Позови врача, идиот!»

Полицейский побежал по коридору.

«Всё будет хорошо. С вами всё будет хорошо, мистер Харланд. Вы меня слышите? Я ваш адвокат, Лео Костиган».

Он замолчал, положил руку на лоб Харланда и погладил его. По какой-то причине Харланд не смог ответить.

Офицер вернулся с сержантом в форме и Навраттом, чье безразличие со слезящимися глазами сменилось выражением чистейшей паники.

«Очевидно, что у этого человека случился нервный срыв, пока вы находились под его наблюдением», — сказал Костиган. «Я не хочу, чтобы его перевозили, пока врач не оценит его состояние. Вы все видите, что ему позволили обмочиться, и что у него дрожат руки. Он не может сосредоточиться и не реагирует. Вы все смотрите на закат своей карьеры. Не думаю, что кто-то из вас знал, что этот человек — личный представитель Генерального секретаря ООН?» Он посмотрел на трёх полицейских. «Нет, я так не думал».

Харланд внутренне улыбнулся. Костиган отлично справлялся. Харриет была права насчёт него – славный малый, настоящий терьер.

Странно, как он пытался говорить, но ничего не получалось. Он смутно вспомнил действие компьютерного вируса: слова, казалось, очень медленно всплывали в голове, а затем распадались на глазах. И всё же внутри он знал, что с ним всё в порядке. Он выкарабкался и был цел. Ему просто нужно было поспать. Вот и всё.

OceanofPDF.com

15

ДВЕ ПОЛОВИНКИ ДОЛЛАРОВОЙ КУПЮРЫ

В течение следующих нескольких дней никому не разрешалось беспокоить Харланда. Визит семейного врача подтвердил заключение полицейского врача о том, что у него развилась запоздалая реакция на двойную травму, полученную в авиакатастрофе и при стрельбе.