Он прислушался. В темноте кричала морская птица, и снова он услышал скрежет и щёлканье камышей неподалёку. Ему нужно было думать. Нужно было думать, чёрт возьми. Но мысли двигались так медленно. Он заползёт в камыши, где грязь будет твёрдой из-за корней, поднимется на ноги и встанет так, чтобы его увидели. Вот что он сделает. Он встанет и будет ждать там, не поддаваясь холоду. Кто-нибудь придёт. Он знал это. Марика и Лангстрём, должно быть, дали им понять, где он.

Он медленно приблизился к зарослям камыша, где скопилась каша из снега и морской пены, ухватился за несколько стеблей и подтянулся к ним. Он поднялся на ноги и встал, покачиваясь, как пьяный.

Через несколько мгновений он услышал рёв вертолёта, обернулся и увидел приближающийся к нему огонёк. Он поднял обе руки и поднял их высоко, пока огонёк не завис перед ним, взметая вихрь снега и сухих камышей. Затем он увидел, как из облака снега и пены вынырнули несколько сгорбленных фигур и бросились к нему. Они несли огни и носилки. Он почувствовал, как пошатнулся, упал назад, а затем резко упал прямо им в руки.

OceanofPDF.com

2

ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ

Сестра Рафаэль очень гордилась своим пациентом в палате 132. Поскольку британского представителя ООН привезли туда ранним вечером предыдущего дня, она видела по телевизору, как он стоит в Ист-Ривер с поднятыми руками, словно бросая вызов смерти. Чудо, что его не убили вместе с остальными. В новостях сообщили, что погибло двадцать человек из двух самолётов, и теперь их тела лежат во временном морге в аэропорту, большинство из них обгорели до неузнаваемости. Её содрогнула мысль о стольких человеческих страданиях, особенно сейчас, в преддверии праздников. Она потрогала его запястье и коснулась лба тыльной стороной левой руки. Лихорадки не было, пульс был нормальным.

Она всматривалась в него в полоске утреннего света, пробивавшегося сквозь жалюзи. Он был крупным мужчиной, и она догадалась, что он от природы силён. Когда его принесли, понадобилось три человека, чтобы поднять его и надеть жилет Хайблера, чтобы стабилизировать температуру. Его лицо заинтересовало её, потому что в нём не было того слабого, мясистого вида, который она ассоциировала с британцами. Челюсть была чётко очерчена, как и его тёмные брови, которые шли горизонтально, пока не опускались к концам. Его волосы были светло-каштановыми и коротко подстриженными, так что было видно, где они отступили на лоб. Она чувствовала, что в его чертах есть открытость, за исключением рта, который даже в медикаментозном покое был плотно сжат.

Напряжение проявлялось и в других чертах лица: в длинных морщинах, тянувшихся от скул почти до самого подбородка, в морщинках в уголках глаз и в единственной расщелине посередине брови. Глазницы почернели от усталости.

Она гадала, какое выражение у него было, когда он был открыт, как звучал его голос и женат ли он. На его пальце не было обручального кольца, и когда его сестра позвонила из Лондона, чтобы поговорить…

В разговоре с доктором Айзексоном она не упоминала ни партнёра, ни родственников. В одном она была уверена. Мистер Харланд был важен. Дважды этим утром из кабинета Генерального секретаря звонила женщина, чтобы спросить о его состоянии. Ей было поручено передать его беспокойство и сообщить, когда врач разрешит поговорить с ним. Все хотели с ним поговорить – и телевидение, и следователи, а Генеральный секретарь даже угрожал навестить его в больнице. Люди понимали, что побег этого человека был чем-то необычным. Вот почему кадр из телефильма был облетел все газеты и почему его до сих пор крутили в новостях. Она мысленно видела его стоящим там, слегка расставив ноги, с поднятыми в стороны руками в почти религиозном жесте.

Она подошла к окну и раздвинула шторы, чтобы взглянуть вниз, на ослепительный снежный свет. Четыре или пять новостных групп всё ещё ждали на солнце, чтобы услышать о её пациенте. Затем она вернулась к кровати и бросила на него последний взгляд, прежде чем выйти из комнаты. Он ещё немного поспит.

Поздним утром третьего дня после катастрофы Харланд проснулся от подноса с завтраком. Он чувствовал себя бодрым, но при этом испытывал странное головокружение. В течение последних сорока восьми часов, в урывках бодрствования, он с трудом пытался осмыслить события, которые привели его на больничную койку.

Он сонно посмотрел репортаж по телевизору и получил более или менее все, что ему было нужно –

Цифры потерь, шокирующая реакция в штаб-квартире ООН, приблизительные обстоятельства крушения и слегка пугающий факт, что его подобрал вертолёт с телевизионной съёмочной группой, снимавшей спасательную операцию. Потребовалось несколько секунд, чтобы он узнал эту нелепую, паникующую фигуру, жестикулирующую как маньяк на берегу. Он нажал на кнопку пульта и почти сразу же уснул.

Теперь он был голоден и с удовольствием принялся за яичницу и поджаренный бублик, возвращаясь мыслями к катастрофе. Многого он не понимал, в первую очередь, как их с Грисволдом выбросило из фюзеляжа, и они приземлились так далеко от линии падения обломков. Он вспомнил, как нашёл тело Алана Грисволда, услышал телефонный звонок в темноте и потом поговорил с Салли Грисволд. Он помнил её по тем временам, когда Грисволды объезжали посольства Восточной Европы. Он мог…

Представьте её сейчас: невысокая, жизнерадостная натуральная блондинка со Среднего Запада, которая никогда ничего не воспринимала всерьёз, особенно работу мужа в качестве резидента ЦРУ. Она была глотком свежего воздуха в обычно сдержанных сборищах шпионов и сотрудников посольства. У Грисволдов тогда было двое маленьких сыновей. Теперь они учились в колледже. Грисволд говорил о них в самолёте. Они приехали домой на рождественские каникулы, и он собирался провести с ними десять дней.

Дверь открылась, и вошла женщина, которая накануне представилась сестрой Рафаэль, а за ней врач, который быстро осмотрел его и заявил, что удовлетворен выздоровлением Харланда.

«Что нам нужно знать о вашей истории болезни?» — спросил он. «У вас была одна или две операции — аппендэктомия и… э-э?» Он указал на пах Харланда, чуть ниже его живота.

«Это было давно».

«И это то, о чем я думаю?»

«Да, но я чист уже лет двенадцать, а то и больше».

«Значит, диагноз поставили рано?»

«Да», — сказал он решительно. Ему не особо хотелось обсуждать это в присутствии медсестры.

«А эти шрамы на запястьях и груди? Ничего, что должно меня обеспокоить?»

'Нет.'

«Чем они были вызваны?»

«Несчастный случай», — сказал Харланд с обескураживающим видом.

Айзексон кивнул, и в его глазах промелькнуло сомнение. Он рассказал, как температура его тела упала ниже отметки в восемьдесят восемь градусов, и что он был на грани смерти в течение часа после того, как его привезли. Во вторник вечером его согрели в инкубаторе. Первую ночь он провёл на слегка подогретом влажном кислороде. Теперь ему оставалось только сосредоточиться на восстановлении сил с помощью отдыха и высококалорийной пищи. Он предупредил, что последствия неизбежны. Он будет чувствовать слабость какое-то время, а мышцы будут болеть ещё несколько дней. Также могут возникнуть проблемы с отсроченным шоком. Если в ближайшие недели он почувствует себя необычно подавленным или вялым, ему следует обратиться к специалисту. Важно, чтобы он не пытался справиться с этим опытом самостоятельно, а обсудил это со специалистом. Харланд кивнул.

послушно, хотя эта мысль казалась ему абсурдной. Он разговаривал лишь однажды в жизни – с пожилой женщиной в Северном Лондоне. Ему было исключительно трудно точно описать последствия пыток.

Айзексон заметил выражение его лица. «Как бы вы отнеслись к разговору со следователями, расследовавшими авиакатастрофу? Я имею в виду, о фактах катастрофы – о том, что вы помните о путешествии на самолёте? Они очень хотят с вами поговорить».

Харланд согласился, и после ещё одной беглой проверки Айзексон ушёл. Спустя полчаса медсестра с большой церемонией провела в кабинет двух мужчин. Они представились как Мюррей Кларк из Национального совета по безопасности на транспорте и специальный агент Фрэнк Оллинс из ФБР.

Харланд спустил ноги с кровати и показал медсестре, что хочет, чтобы халат повесили возле двери.

«Вас это устраивает, мистер Харланд?» — спросил Мюррей Кларк. «Мы можем сделать это позже».

«Всё хорошо», — сказал он. «Жаль, что я не побрился и не умылся до вашего прихода». Он кивнул медсестре, которая ушла, почти с сожалением. Он встал и посмотрел на них. Кларк был невысоким, немного полноватым и выглядел так, будто его только что вытащили из университетской лаборатории. Агенту Оллинсу было лет тридцать пять, он был одет в строгий синий костюм и белую рубашку. У него был пристальный взгляд, и он казался более целеустремлённым, чем Кларк. Оба были в тяжёлых анораках, а их ботинки были испачканы грязью.

Они сели по обе стороны маленького столика у изножья его кровати.

«Почему вы этим занимаетесь?» — спросил Харланд агента Оллинс. «Это же точно не уголовное расследование».

«Пока рано говорить о сути этого дела», — спокойно ответил Оллинс. «Мы надеемся, что вы сможете помочь. На борту находилось много важных персон, и нам нужно проработать все аспекты. Мистер Кларк выяснит, что пошло не так с вашим самолётом. Мы возьмём на себя ответственность, если сочтём, что кто-то или кто-то намеренно вызвал эту неисправность».

«Повезло с телефоном», — бодро сказал Кларк. «Вы могли бы быть ещё там, если бы не нашли его. Мы слышали, что вы серьёзно пострадали от переохлаждения — приятно видеть, что вы уже так хорошо справляетесь, сэр».

Он включил небольшой диктофон и попросил Харланда рассказать им о полете, запоминая все, что могло бы быть им полезным.

Он рассказал им, как закончил работу в Роквилле, штат Мэриленд, и отправился в Вашингтонский национальный аэропорт, думая, что пропустил поездку, предложенную Аланом Грисволдом. Он объяснил, что встретил Грисволда на неделе до этого в Голландии. Они ездили в Вашингтон в течение нескольких дней подряд и надеялись встретиться в Вашингтоне, а также вместе слетать в Нью-Йорк. Оба знали, что слишком заняты, и договорённость была неопределённой.

Однако в аэропорту он столкнулся с Грисвальдом, и таким образом оказался в самолете.

Харланд сказал, что с ним были и другие представители ООН, присутствовавшие на заседаниях Конгресса. Они ехали вместе, но существовала некая дипломатическая тонкость, которая означала, что это не официальная делегация ООН в Конгрессе. Грисволд, похоже, знал некоторых из них, но не всех. Он вспомнил, что в группе были две-три молодые женщины.

«Откуда вы знаете мистера Грисвальда?» — спросил Оллинс.

«В восьмидесятые годы мы работали в одном дипломатическом кругу».

«Верно, вы были дипломатами».

«Да», — сказал Харланд. «Мы были дипломатами в Европе. Грисвальд долгое время провёл в Германии и Австрии, а также какое-то время на Ближнем Востоке. Мы служили в некоторых из них. Я часто видел его и его жену в те дни». Он помолчал и отпил кофе. «Хотите? Я уверен, что смогу раздобыть свежий кувшин».

Они покачали головами.

«Вы оба были на Ближнем Востоке?»

«Нет, просто Грисвальд».

«Итак, расскажите нам о полете».

Мы вылетели вскоре после знакомства и без проблем долетели до Нью-Йорка. Примерно через двадцать минут после вылета из Ла-Гуардиа я пошёл в туалет и заметил, что в салоне стало очень холодно. Когда я собирался сходить в туалет, свет погас. Поэтому я вернулся в салон, где было совсем темно. Затем мы попали в турбулентность, которая была неприятной, но не сильной. Кажется, пилот вышел на связь и сказал нам пристегнуть ремни.

«Капитан говорил что-нибудь еще в этот момент?» — спросил Кларк, делая пометки.

«Возможно. Я не обратил особого внимания. Мы видели внизу огни Нью-Йорка и не особенно волновались».

«Что еще вы помните?»

Он сказал, что мало что может добавить. Он вспомнил, как Грисвальд включил ноутбук, чтобы воспользоваться подсветкой экрана. Пока он говорил, лицо Грисвальд снова всплыло перед ним, освещённое серо-голубой аурой, улыбающееся при мысли о возвращении одного из его сыновей из колледжа. Грисвальд поднял компьютер, и они с трудом сложили стол в темноте, а затем посмотрели вниз на Бронкс. Харланд мысленно представил себе белые крыши, сеть улочек и каракули новых следов шин на снегу. Грисвальд сделал несколько замечаний о погоде.

«Перед посадкой огни снова зажглись?» — спросил Кларк.

'Нет.'

«Можете ли вы вспомнить что-нибудь ещё необычное, сэр? Как насчёт звука двигателей? Было ли значительное увеличение мощности двигателя, пока вы находились в зоне турбулентности? Помните ли вы изменение тональности шума двигателя, когда самолёт входил в зону турбулентности?»

«Не уверен – возможно, прямо перед ударом. Я смотрел в сторону острова Райкерс слева от самолёта, и Алан Грисвальд сказал что-то, чего я не расслышал. Я повернулся к нему. И тут – бац! Больше я ничего не помню».

«Позвольте мне уточнить», — сказал Кларк. «Вы смотрели на Райкерс слева от самолёта? Первый вопрос: видели ли вы остров Райкерс?»

«Я увидел оранжевое свечение, которое, как я предположил, было светом из тюрьмы».

«Но вы, конечно же, имеете в виду, что смотрели направо, а не налево?»

«Нет, я сидел на сиденье спиной вперед, напротив стола Алана Грисвальда».

«А, понятно. Думаю, это одна из причин, по которой вы здесь. Находясь в хвосте самолёта и лицом назад, вы избежали всей силы удара. Расскажите, было ли что-то необычное в вашем подходе?»

'Нет.'

«Вам не показалось, что самолет летел необычно низко?»

«Нет, не знал. У тебя уже есть какие-нибудь теории?»

«Сейчас мы рассматриваем несколько вариантов. Самописец данных полёта и речевой самописец были обнаружены в среду; оба они анализируются в нашей штаб-квартире в Вашингтоне. Результаты будут известны на выходных».