Он зачитал показания двух мужчин — тракторного механика по имени Орович и школьного учителя физкультуры, которого опознали по инициалам ДС.

Их схватили на следующий день и отправили на поля смерти в отдельных автобусах. Там их заставили наблюдать из окон, как по дюжине человек выводили из автобуса, выстраивали в дверях заброшенного сарая и расстреливали. Мужчины молились, умоляли солдат и даже пытались торговаться за свою жизнь, предлагая свои сбережения в немецких марках. Лишь немногие пошли на смерть, проклиная своих убийц.

Очередь Оровича наступила ближе к вечеру. Когда раздались выстрелы, он упал навзничь в кучу тел, невредимый, и лежал совершенно неподвижно, пока на него наваливали всё новые и новые тела. Во время затишья в бойне, ближе к концу дня, Орович заметил генерала у входа в амбар. Он также хорошо знал его лицо. Очевидно, там проходила какая-то проверка. Генерал пришёл убедиться, что тела будут должным образом утилизированы, а его люди достаточно боеприпасов и выполнят свою норму убийств на следующий день. Он слышал, как тот сказал, что в нескольких километрах от дороги в здании содержатся несколько сотен человек. Когда голоса затихли, Орович прищурился и увидел, как генерал важно идёт прочь, разговаривая с другим мужчиной. Они обернулись, бросили последний презрительный взгляд в сторону амбара, прежде чем сесть в машину и уехать.

Позже, когда стемнело, Орович услышал шепот в темноте.

Это был учитель, ДС, которого ранило в плечо, но в остальном он не пострадал. Они дождались раннего утра следующего дня, затем выбрались из кучи окровавленных трупов и из ужасного запаха, уже наполнившего амбар, и скрылись через щели в панелях в задней части здания. Когда солдаты услышали, как они бегут по гравийной дороге, раздалось несколько выстрелов. Двое мужчин скрылись в густом подлеске на другой стороне и начали карабкаться вверх по холму. Четыре дня спустя они, шатаясь, пересекли линию фронта в Боснии, страдая от волдырей, голода и обезвоживания.

Читая показания ДС, которые были практически идентичны показаниям механика, Харланд начал понимать, что происходит. Всех шестерых связывали показания генерала, данные им на месте преступления. Но это не могло быть предметом интереса Грисволда, поскольку генерал уже был фигурантом обвинения в геноциде, выдвинутого Трибуналом по военным преступлениям. У них было довольно…

Достаточно доказательств его причастности. Харланд вернулся к концу рассказа Симич, к той части, где она описала, как видела генерала на обочине дороги.

«С ним был мужчина, — сказала она, — в новенькой форме. Я не разглядела его звания. Все мужчины в камуфляже выглядят одинаково. Но этот человек был важной персоной. Это было видно по тому, как генерал позаботился о том, чтобы посоветоваться с ним. Сейчас я мало что помню из того, о чём они говорили».

Мы были слишком напуганы, чтобы что-то вспомнить. Но я уверен, что этот человек был иностранцем, а не сербом. У него был акцент, и он плохо говорил по-английски. Несколько раз им было трудно понять друг друга, и генерал от всей души хлопал его по спине. Генерал очень хотел ему угодить, это было видно.

Следователь побудил ее дать более полное описание спутника генерала.

«Он был ниже генерала ростом, — ответила она. — Он был того же возраста — около пятидесяти, может быть, чуть больше пятидесяти. Это был смуглый мужчина с маленьким лицом и красивым носом и ртом. В молодости он, возможно, был довольно красив. Генерал был возбуждён и полон нервной энергии, но этот человек почти не двигался. Он был очень спокоен».

Харланд понял, что в каждом отчете есть упоминание об этом человеке.

Все женщины, проходившие мимо, заметили его присутствие, и его видели двое выживших после бойни в сарае. Учитель физкультуры видел всё гораздо лучше, чем механик, потому что он упал сбоку от двери и мог наблюдать за происходящим незамеченным через щель между досками. Он сказал, что мужчина шёл быстрыми короткими шагами. Он также услышал иностранный акцент.

Харланд был уверен, что именно этот человек и был тем, кого расследовал Грисвальд. Он предполагал, что сотни, а может быть, и тысячи допросов были прочесаны в поисках доказательств его присутствия в Восточной Боснии во время последнего сербского наступления перед Дейтонским мирным соглашением. Показания свидетелей, указывающие на его присутствие на месте расправы с генералом, очевидно, имели решающее значение для построения дела против этого человека, личность которого Грисвальд, несомненно, знал. Но что всё это значило в более широком смысле? Почему Грисвальд был более скрытен, чем, возможно, любой другой военный преступник, преследуемый трибуналом?

Харланд сложил расшифровки и положил их в карман куртки. Остаток пути он провёл в поверхностном сне. Он проснулся, когда самолёт приземлился в Тулузе в темноте, чувствуя себя ужасно. Он купил себе завтрак и арендовал машину. Перед отъездом он позвонил мадам Клерг и сказал, что уже в пути.

Томас Рат прилетел в Хитроу из Рейкьявика на двухмоторном турбовинтовом самолёте, накануне перелетев из Нью-Йорка в Исландию в надежде, что этот маршрут сделает его хоть немного менее заметным. Ожидая в очереди на иммиграционный контроль ЕС в Хитроу, он включил мобильный телефон и прослушал сообщения. К своему удивлению, он услышал голос Роберта Харланда, который неторопливо предлагал им встретиться, когда он прибудет в Лондон этим же днем. Он записал номера, которые оставил ему Харланд, и захлопнул телефон. Это была действительно отличная новость, подумал он.

По дороге в Лондон он пару раз пытался дозвониться до Флика. Хотел рассказать ей о Харланде, сказать, что его импульсивный визит в Нью-Йорк удался. Но не мог дозвониться. Он предположил, что она на рынке Ковент-Гарден, потому что часто сама заезжала за дневным заказом. Томас обычно ездил с ней. Это было частью их совместной жизни, и ему нравилось отправляться в путь на фургоне, слушать коллекцию «адреналинового рока» Флика, приезжать в огромный цветочный зал к югу от Темзы, где он завтракал кофе и сэндвичем с беконом, пока Флик собирала заказ. Его работа – поднимать и загружать – была позже, поэтому почти час он наблюдал, как она ходит между прилавками, торгуясь и кокетничая с оптовиками. Однажды утром, пару недель назад, он увидел её в луче света, и его сердце дрогнуло. Тогда он понял, что влюбляется.

Он добрался до станции метро «Белсайз-парк» и проделал сложную процедуру, включавшую возвращение по Северной линии до станции «Кэмден-таун», после чего покинул станцию и дошёл до квартиры Флик в Хазлитт-Гроув, Саут-Хэмпстед. Добравшись туда, он обнаружил странным, что её тёмно-синий фургон всё ещё стоял у её квартиры. К этому времени она обычно была либо в магазине в Хэмпстеде, либо на рынке. Он отпер входную дверь дома и нашёл на коврике записку. Подпись была сделана «Пит», то есть управляющим магазина. В записке, датированной и датированной предыдущим днём, спрашивалось, не случилось ли чего-нибудь.

С ужасом Томас поднялся по лестнице. На первой площадке он подождал и прислушался. Сверху не доносилось ни звука – ещё один признак того, что что-то не так. Если Флик была там, она бы включила музыку. Он поднялся по последним двум пролётам, стараясь не скрипеть половицами, и добрался до двери. Стоя под световым окном, он прижал ухо к двери. Он больше не мог ждать. Он вставил ключ в замок и толкнул дверь.

Он обнаружил Флик, лежащую голой в позе эмбриона на кровати. Её ноги и руки были связаны. Она была убита выстрелом в голову. На стене и на подушке, которая служила глушителем выстрела, виднелись следы крови.

Томаш опустился на колени у кровати и коснулся её рук, которые были стянуты вниз к бечёвке, обвязывавшей её лодыжки. Он знал, что она ужасно страдала. Он видел следы на её руках, груди и бёдрах…

Ожоги от сигарет и рубцы, превратившиеся в синяки ещё до её смерти. Где-то в глубине души он уже догадался, что всё перерыли и ничего не нашли. И искать было нечего.

Он провёл рукой по её лицу. Она была совершенно холодна. Он издал крик, не от жалости к себе, а от раскаяния. Они пытали её, чтобы узнать, где он, и пытались заставить рассказать им всё, что ей известно о его делах. Но Флик ничего не знала. Она никогда не спрашивала, а он никогда ей не рассказывал. Вот оно – возмездие, которого он ждал. В тот момент он бы отдал жизнь, чтобы никогда не встречаться с ней. Но она улыбнулась ему через бар, подошла и села рядом. Ему следовало бы как-то оттолкнуть её, но он позволил ей отвезти его домой, чтобы разделить с ним её странную, прекрасную, достойную жизнь. И теперь она мертва. Мертва из-за него.

Он сидел там какое-то время, терзаемый ненавистью к себе. Это был конец и для него. Ему некуда было идти. Он не мог навлечь на кого-то ужасную судьбу Флика. Теперь ему нужно было закончить работу. Он отпустит всё – всё.

Он поднялся и вышел из квартиры, словно в трансе. На первой лестничной площадке он остановился, отвинтил два замка, поднял створку окна и вылез на узкую кирпичную колонну, пристроенную для подпирания стены в задней части дома. Удерживая равновесие, он наклонился и закрыл окно, а затем спрыгнул с высоты трёх футов в овраг, образованный скатной крышей викторианской пристройки. Он продвинулся до точки, где, как он знал, крыша выдержит его вес, и добрался до слухового окна.

Окно, выходившее в сад за домом. Он добрался до окна и оторвал кусок кровельного листа, скрывавший небольшую полость. Он засунул руку внутрь, нашёл свёрток, завёрнутый в несколько пластиковых пакетов, и сунул его в большой карман куртки.

Когда он только переехал к Флику и искал место, где спрятать посылку, он обнаружил, что не может вернуться к окну лестничной площадки, потому что подъём на контрфорс с нижней крыши был слишком сложным. Тогда он подумал, что это преимущество, ведь это могло бы отпугнуть других от выхода на улицу. Взяв посылку, он перебрался на другую сторону крыши, спустился на верх садовой стены и оказался на мощёной площадке, где стояли мусорные баки.

Через несколько секунд он покинул помещение и направился по Хазлитт-Гроув — куда именно, он не знал.

Харланд ехал на юг, в сторону Пиренеев, при ярком солнце. Он ехал довольно быстро и прибыл к небольшому замку на берегу реки на час раньше назначенного времени. Он подождал в конце липовой аллеи, пока не увидел, как мужчина уезжает на «Рено», затем подъехал к дому и припарковался перед дверью. Привлекательная женщина лет сорока поспешила ему навстречу и представилась мадам Клерг. Харланд протянул ему своё удостоверение личности ООН, но она его не взяла.

Когда два часа назад полковнику Безье рассказали о сыне, он сказал, что уже знает. Что-то подсказывало ему, что молчание Соединённых Штатов предвещает плохие новости. Мадам Клерг сказала, что он интуитивно чувствовал, что Люка больше нет, и что эта твёрдая интуиция объясняла его слабое состояние на прошлой неделе. Она попросила Харланда не причинять ему лишних мучений.

Его провели в оранжерею, где буйно разрослась старая виноградная лоза.

Гроздья сморщенного винограда свисали со стеклянной крыши, а под столом скопились опавшие листья. Полковник Безье сидел в зелёном плетёном кресле, накинув на плечи клетчатую шаль. Через открытые двери он смотрел на пастбище, на ряд тополей, за которыми протекала река. Рядом с ним стоял стол с несколькими пузырьками таблеток, книгой, газетой «Le Monde», минеральной водой, стаканами и старой лампой «Lalique». Харланд заметил, что проводит там почти всё своё время. Через несколько секунд после того, как он вошёл, полковник повернулся и махнул рукой в сторону кресла, на котором, по его мнению, должен был сидеть Харланд.

Он выглядел гораздо моложе, чем ожидал Харланд – не старше шестидесяти пяти. За исключением белой бледности, в его лице не было ничего от инвалидности. У него были волевая челюсть, скулы и коротко стриженные тёмно-седые волосы. Он на мгновение посмотрел на Харланда водянистыми, тёмными глазами, а затем устало попросил рассказать всё, что ему известно о смерти сына.

На довольно механическом французском Харланд рассказал ему о катастрофе и своих последующих открытиях относительно бизнеса Грисвальда и Люка Безье в Нью-Йорке. Он почти ничего не упустил, понимая, что полковнику нужно услышать всё. Он даже рассказал ему о диске и расшифровках.

Больной всё время кивал, словно Харланд подтверждал то, что сам подозревал с самого начала. Наконец он сказал, что услышал достаточно, методично достал пачку «Голуаз», закурил и протянул её. Харланд отказался, хотя его рука невольно дёрнулась вперёд.

«Хорошо», — безапелляционно сказал Полковник. «Эти вещи усадили меня в это кресло».

Он выпустил тонкую струйку дыма из сжатых губ. «Ты знаешь, что мой сын был героем? Не таким, о котором пишут в газетах, потому что он участвовал в специальных операциях. Четыре медали и слишком много благодарностей, чтобы сосчитать. Это был Люк. Это был мой сын». Он помолчал. «Я с самого начала знал, что ситуация на Балканах — катастрофа. Эти люди убивают друг друга каждые пятьдесят лет. Они варвары. Остальная Европа не должна иметь с ними ничего общего. Мы, французы, это понимали, но американцы и НАТО должны были вмешаться. Пусть варятся в собственной ненависти, вот что я сказал. Но Люк пошёл, потому что не мог упустить возможность. Он преуспел в своей работе, понимаешь. Ты знаешь, что он выучил сербско-хорватский за несколько месяцев, чтобы говорить, как один из этих проклятых крестьян?»

Харланд покачал головой и улыбнулся. «Что именно он там делал, сэр?»

Он руководил тайным отрядом. Они пытались поймать военных преступников. Его работа была похожа на мою собственную раннюю службу в Алжире. В основном это было наблюдение, но они поймали одного-двух негодяев – просто рабочих, ничего важного. Они застрелили ещё парочку, хотя мой сын сказал, что некоторые из этих мужчин привыкли ездить с детьми в своих машинах, так что армии пришлось нелегко. Его самая долгая работа была связана с человеком по имени Липник. Большой Кот, как его называли. Для этой операции команде Люка пришлось…