Когда мне стукнуло семь лет, батя сказал мамке, что я – чудовище. Случилось это через день-другой после того, как родилась Шлепа.

– Поделом мне, – батя тогда сказал. – За то, что курву за себя взял. Вот и приплод от нее – чудовище да уепище.

На следующее утро он ушел в лес и больше уже не вернулся. Он, батя, про меня знал. Сам допер, я ему не говорил ничего. Потом, когда выросла, доперла Шлепа. Вернее, половина Шлепы, левая: выудила, видать, из своих книжек. А мамка так ни черта и не догнала. Ей вообще мы были как от манды дверца. И когда еще при бате с будущим нашим отчимом путалась, и когда в дом его привела.

Батя за год до Амбеца родился, сейчас, если вдруг жив, ему уже сорок пять. Правда, вряд ли он жив, куда бы ни подался от нас. Их, доамбецовых, единицы остались, по пальцам пересчитать можно, и все на ладан дышат. Костлявая их уже для себя облюбовала, угнездилась в утробах, пустила ростки и жрет заживо. Я такие вещи вижу. Тем вижу, что люди за третий глаз считают. Только это, конечно, не глаз.

– Вставай, бездельник, – донеслось до меня сквозь дрему. – Вставай, сказала, пидармот херов!

Я продрал глаза. Крайние, потому что средний продирать было ни к чему: он у меня никогда не закрывался и все видел. Нет, не видел, конечно, а… Я для себя говорю «просвечивал». И просвеченное в башке записывал, так что, просыпаясь, всякий раз знал, как и что было. И рядом, и на расстоянии, если недалеко.

– Правильно ты его, – сказал я Шлепе, – отчима. Жаль только, не добила.

– Это не я, – ответила Шлепа, – это Ленка.

Могла бы и не говорить. Я и так просветил, что она переключилась с правой половины на левую.

– Шибздик, тот старик, изувер, он о чем думал?

Напрягся я, заворошил просвеченное. Вот она, площадь. Толпа на ней, староста, Пача, пленные. Я вгрызся в самые глубины. Передо мной замелькали, то сплетаясь воедино, то распадаясь, бесформенные аляповатые силуэты. Они метались, дергались, и иногда ясно было, о чем человек думает или чего боится, но лишь иногда. Чаще просветка смазывалась, склеивалась в невнятное месиво.

– Не вижу, – признался я. – Далеко слишком. Да и много всего, суеты всякой.

– Эх ты, мудила сраная, – переметнулась Шлепа с левой половины на правую, но вмиг вернулась. – Шибздик, миленький, ну постарайся!

Я закрыл крайние глаза, чтоб не мешали, сосредоточился и вгрызся, впился в просветку вновь. Силуэты пришли в движение. Так люди выглядели изнутри – бесформенными, колышущимися, дергающимися сгустками слизи. Будь человек рядом, я мог просветить его до глубин. Любого. Как на ладони он у меня лежал, со всеми своими мыслишками и желаньицами. Потому и избегал я людей, и не ходил никуда, только спал. Дрянные у них были мыслишки. И желаньица грязные. А когда на меня глядели, еще кое-что добавлялось. Смесь такая поганенькая из брезгливости, отвращения и жалости, под стать той, что бывает при виде лишайного и вонючего издыхающего щенка. Почти у всех так было, один лишь Пача, простая душа, во мне человека видел и за друга держал. Ну и Шлепа, конечно, хотя левой половиной своей и жалела, но носы, ни левый, ни правый, на сторону не воротила.

– Нет, – сдался я, – не вижу. Один вообще закрыт – сплошное марево страха. Второй… Сказать он что-то хотел. Важное что-то. Но что – не вижу.

Постояла Шлепа, с ноги на ногу переминаясь, и выдала, хотя могла бы и промолчать, я и так ее мысли просвечивал, у обеих половин одинаковые:

– В лес идти нужно. Пачу возьмем. Кондрашку шестипалого. Немого Федотку. Фильку обязательно. И ты, Шибздик, тоже пойдешь. Изувера хоть одного живьем надо взять. Пробьешь его, или что ты там делаешь.

– Не хочу, – попытался отнекаться я. – Куда мне в лес? Я ж там…

– Да хоть усрись там, – переключила половинки Шлепа. – Хоть жопу порви. Пойдешь, я сказала! И все! И засохни, гондон дырявый. Собирайся!