Мы на рассвете всемером вышли. Или вшестером, если нас с Ленкой за одного человека считать. Частокол, что селение по периметру обносит, хромой Акимыч охранял, клевал носом у ворот.

– Спит, – позавидовал Шибздик, когда мы приблизились. – Счастливый человек. Правда, помрет скоро.

Я покосилась на него и смолчала. Иногда я боялась его – хилого, вечно сонного, жалкого. Умеющего видеть на расстоянии и читать чужие мысли. Например, мои. Те, что навязчиво роились у меня в голове по ночам, когда Ленка засыпала, а я забывала ненадолго, что она есть, и думала о любви. Мечтала, что найдется тот, кто от нас не сблюет. Кто сорвет с меня рубаху, за ней исподнее, распахнет мне ноги и навалится сверху. Не кто-то из наших – другой. Нездешний, не уродливый, как все мы. Я думала про это, и в низу живота становилось жарко, в промежности влажно, и Ленка, не понимая, отчего стало неуютно спать, металась головой по подушке. А я, стиснув зубы, пыталась забыть, что мы с ней обе – одно уродливое трехрукое уепище.

Шибздику мои мучения были безразличны, как и все остальное на свете, но мне казалось, что он, изредка просыпаясь, глядел осуждающе. Как я на Мирониху, у которой в утробе угнездилось что-то поганое, вонючее, и эту дрянь надо было то и дело ублажать, поэтому, когда отчима поблизости не было, пихала Мирониха в себя что ни попадя. Заходясь стонами, смердя и ничуть при этом не стыдясь.

Акимыч отпер ворота, и потопали мы по проселку, что пополам разрезал общественное поле, обрываясь на лесной опушке. Поле было нашим благословением и спасением. Оно рожало – и, в отличие от людей, не всегда уродов. Недавно кончилась жатва – поле убрали подчистую, до последнего колоска и последнего корнеплода. Стояла осень, опушка отливала в утренних лучах золотом и киноварью. На востоке, в Выселках, утробно мычала еще не доенная домашняя скотина. Было так мирно и спокойно, что мысли о поджидающей в лесу опасности и, возможно, гибели казались несуразными, выдуманными, не имеющими ко мне отношения.

До опушки добрались, когда солнце уселось на крест убогой, кое-как отстроенной в Выселках церковки. Когда-то там была окраина города, который после Амбеца усох, скукожился и превратился в наше селение. Мамка говорила, что на окраине был разбит парк, и цвели сады, и рельсы железной дороги стелились вдоль вокзальных перронов. От вокзала ничего не осталось, и от дороги тоже, если не брать в расчет насыпи. Шпалы сгнили, а рельсы мужики растащили и пустили в работу. Так же, как скрученные горелые останки накрытого Абмецом поезда в километре от станции.

Я обернулась, на мгновение замерла, прежде чем нырнуть в лес. Перед глазами пронесся совсем другой пейзаж, под стать тем, что видела на книжных картинках. Колосящиеся золотые поля до горизонта, нарядные многоэтажные здания, разноцветные автомобили на дорогах, улыбающиеся красивые люди.

– Эй, Шлепа, – выбил меня из мечты сиплый бас шестипалого Кондрашки. – Чего встала, а?

Я тряхнула головой, и старый счастливый мир истаял, сменившись нашим – тесным, вонючим пристанищем для жалкой кучки уродов.

Мы углубились в лес, потрусили друг другу в затылок по узкой, извилистой тропе. Поганый он был, этот лес, под стать всему остальному. Мрачный, темный, затянутый паутиной, с корявыми изломанными деревьями. Где-то в глубине, в урочищах, отсыпались после ночной охоты обитатели буреломов и чащоб. Такие же уродливые твари, как и мы, люди. Волки со свиными рылами и кабаны с волчьими клыками. Неуклюжие черепахи размером с лося и лоси с панцирными наростами на хребтах. Недобрые и нетрусливые заячьи стаи. Гнездящиеся в дуплах крылатые белки – ядовитые, злобные и беспощадные твари. Бегучие змеи. Ползучие птицы. Тявкающие, словно стая шакалья, древесные кошки. Ловчие пауки, способные метнуть паутину, будто аркан.

Все эти твари, правда, предпочитали пожирать друг друга, чем связываться с людьми, но иногда нападали. Особенно медведи-людоеды, шатуны, что страха не знали вообще.

К полудню мы одолели Паучьи заросли, за ними Змеиный бор, и местность стала меняться. Лес поредел, тропа истончилась в жухлой траве и сошла на нет. Под ногами зачавкал мох, с запада, от Гнилой топи, потянуло тухлятиной. Мы взяли восточнее, к трем пополудни продрались через малинник, вброд перешли мутный ручей и взобрались на косогор. Здесь вновь начинался лес, дальний, нехоженый – сельчане предпочитали в него не соваться и называли Логовом изуверов. До заката оставалась еще пара часов, но Шибздик сказал, что хоть стреляйте его, дальше не пойдет, и уселся на землю.

Ленка велела становиться на привал. Шестипалый Кондрашка с немым Федоткой натаскали хворосту, сухой травы, запалили костер и втроем с Пачей взялись ставить палатку. Я принялась кашеварить. Ленка притихла, руку-ногу отдала и о чем-то крепко задумалась. Филька, поросший с ног до головы шерстью, костры с палатками не признавал и потому утопал ночевать в лес. Про Фильку многие говорили, что он уже и не человек, а, считай, волк или, наоборот, волкодав, если не их помесь. Так оно или не так, но лес для него был как дом родной. Месяцами в одиночку в нем пропадал и не сгинул, потому что опасность чуял за версту. Особым чутьем, звериным, и потому был человеком для нас бесценным. Или не человеком, но особой разницы я не видела.

Ужинать расселись вокруг костра. Жевали молча, друг на друга стараясь не глядеть, чтобы аппетит не испортить. Когда покончили со съестным, Кондрашка спросил:

– Шлепа, мы тебя все знаем и уважаем, иначе бы с тобой не пошли. Но теперь скажи нам: куда и зачем мы идем?