«Я хочу знать, что ты думаешь о Ларе», — сказал он.

Челюсть Кэррадайна всё ещё болела. Он был голоден, но ему было трудно есть.

«Почему это важно?» — ответил он.

«Ты ее трахал?»

Кэррадайн стоял перед выбором: солгать и защитить себя от дальнейших страданий или заставить Симакова страдать, сказав ему правду. Он выбрал софистику, которая позволила достичь обеих целей.

«То, что произошло между нами, — личное дело», — сказал он. «Мои чувства к Ларе — моё личное дело, так же как её чувства ко мне — её личное дело».

«Ты ее трахал?»

«Повзрослей, Иван».

Симаков вытащил пистолет. На долю секунды Кэррадайн подумал, что тот сейчас выстрелит, но Симаков положил пистолет на стол — вне досягаемости Кэррадайна — и посмотрел ему прямо в глаза.

«Что она обо мне сказала?»

Кэррадайн посмотрел на него с жалостью. «Что ты был лучшим, Айвен». Он добавил сарказма, интуитивно понимая, насколько Симаков нуждался в похвале и ободрении. «Она сказала, что ты незабываем. Один на миллион.

Она так и не смогла тебя забыть. Какая женщина смогла бы?

Симаков взорвался от ярости.

«ЧТО ОНА СКАЗАЛА ОБО МНЕ?»

Внезапно Кэррадайн понял, почему русские так хотели

отчаянно пытаясь найти Лару. Неужели они обнаружили, что она была агентом Службы, и у них были доказательства того, что Симаков выжил? Она покинула Нью-Йорк, потому что больше не любила Симакова и потеряла веру в движение; Москва ошибочно полагала, что она знала правду и об Иване, и о Воскресении.

Это объяснило бы, почему ее нужно было заставить замолчать.

«Как ни странно, мы не уделяли тебе много времени. Мы были слишком заняты тем, чтобы не погибнуть».

Симаков поднял пистолет. Его лицо покраснело от гнева.

«Ваш мобильный телефон», — сказал он. «Вы были на Чапел-стрит. Вы знаете, что Халс там».

«Халс?»

Было очевидно, что Симаков знал об их связи. Лгать не было смысла. Кэррадайн услышал какой-то звук в соседней комнате. Он подумал, не ведут ли к нему отца.

«Себастьян Халс стал для меня занозой», — Симаков коснулся рукоятки пистолета. «Он слишком много знает. Его уберут».

«Устранён». Лёгкость, с которой Симаков говорил о смерти, вызвала у Кэррадайна тошноту. «Вот так просто».

«Просто так».

Кэррадайн посмотрел на пистолет. Он знал, о чём Симаков его попросит. Он чувствовал, что попал в ловушку, из которой не было спасения. Он гадал, когда же ему покажут фотографии отца в плену. Он не мог придумать, как передать сообщение Сомервиллю или Халсу о случившемся. Он молился, чтобы тот, кого послали встретить его в пабе, понял, что его похитили. Потрудится ли Служба найти его – или бросит на произвол судьбы?

«Почему бы тебе не сказать мне, что именно ты хочешь, чтобы я сделал?» — сказал он.

Симаков встал. На столе в миске лежало яблоко. Он протёр его о край брюк и откусил, не сводя глаз с Кэррадайна.

«Я проследил за мистером Халсом от его отеля».

«Опять твои русские друзья?»

"Прошу прощения?"

«Они следили за ним? Те же друзья, что украли мой жёсткий диск? Это они анализировали мой телефон? Вот откуда ты знаешь, что я читаю твои некрологи, историю твоей жизни. Москва делает за тебя грязную работу».

Кэррадайн увидел, что Симаков не собирается ему отвечать.

«Что мы должны обнаружить, — продолжил он, — кроме того, что Халс посещает тот же адрес на Чапел-стрит, к которому вы проявили такой интерес». Симаков взял

Ещё один кусочек яблока. «Поэтому я установил наблюдение за подвалом. И кого же мы увидим выходящим оттуда, как не некоего мистера Джулиана Сомервилля. Кто это, скажите, пожалуйста?»

«Ты знаешь, кто он», — ответил Кэррадайн. «Это тот, кто завербовал Лару».

Симаков бросил яблоко через стол и оно точно приземлилось в мусорной корзине на противоположной стороне кухни.

"Именно так!"

«Что ты имеешь в виду, Иван?»

Внезапным, быстрым движением Симаков шагнул вперёд и прижал пистолет ко лбу Кэррадайна. Сталь была холодной, прикосновение ужасало.

«Я хочу сказать, что ты отведёшь меня к ним. Ты проведёшь меня в тот подвал. Лара там. Я хочу её увидеть. Я хочу расспросить её о тебе и закончить то, что начал. Она слишком много знает. Вы все знаете. Так что давайте продолжим».

50

Кэррадин сидел в задней части фургона рядом с Симаковым. Впереди сидели русскоязычный водитель и женщина. Женщина была худощавой и жилистой, похоже, восточноевропейского происхождения. Она смотрела в окно, пока они ехали на юг по трассе М40, время от времени съедая леденец и выбрасывая обёртки в окно. С тех пор, как они вышли из дома, с Кэррадином разговаривал только Симаков.

Царила атмосфера отточенного мастерства, словно каждый из них уже много раз проводил подобные рейды. Они не боялись. Часы на приборной панели показывали поздний вечер. Кэррадайн понятия не имел, какой сегодня день и сколько времени прошло с тех пор, как его забрали.

Ни на секунду его не оставляли одного. Он хотел попробовать отправить сообщение в Сомервилль по номеру, который запомнил после посещения ресторана, но не увидел ни мобильного, ни стационарного телефона в доме. Он подумывал написать записку на листке бумаги и выбросить её из фургона на светофоре, но ни в спальне, ни на кухне ручки не нашлось, и не было никакой возможности её найти. Когда он зашёл в ванную, русскоговорящий водитель стоял снаружи, распахнув дверь настежь, не давая Кэррадину ни малейшего шанса сбежать.

«Я хочу поговорить с отцом», — сказал он. Они были в нескольких милях к югу от Хай-Уикома. Симаков пил воду из бутылки.

«Не беспокойся об отце», — сказал он. «Зачем нам обижать невинного старика?» Он осекся. «Возможно, «невиновен» — неподходящее слово в данном контексте. Разве можно назвать «невиновным» человека, который когда-то работал против советских интересов, будучи британским шпионом?»

«Где вы его держите?»

«Там, где ему будет очень комфортно».

«Просто дайте мне поговорить с ним». Кэррадин ненавидел чувство бессилия.

«Позвольте мне заверить его, что с ним все будет хорошо».

«Нет», — ответил Симаков.

План нападения был прост. Кэррадин должен был спуститься в подвал на Чапел-стрит и постучать в дверь конспиративной квартиры.

Симаков знал, что Барток находится там, потому что утром ей разрешили выйти, и она прогулялась по Белгрейв-сквер. Сотрудник службы безопасности в штатском из российского посольства наблюдал, как она вышла, и следовал за ней пешком. С ней постоянно находился мужчина, похожий на Сомервилля. В квартире не было никакой охраны, даже камеры видеонаблюдения, фиксирующей движение в подвале. На двери был установлен объектив типа «рыбий глаз». Кэррадин должен был сообщить о себе тому, кто откроет дверь.

Симаков был уверен, что Халс и Сомервилл пропустят его. В этот момент российский водитель и женщина проберутся следом за ним.

Они будут вооружены. Бартока выведут к фургону и увезут. Симаков сказал Кэррадайну, что ему разрешат остаться в безопасном доме, как только Барток будет взят под стражу. Кэррадайн знал, что он намеревался убить их всех.

«Чего ты от нее хочешь?» — спросил он.

«От Лары?» Симаков закрутил крышку на бутылке. «Ответы».

«Ответы о чем?»

«Почему она бросила меня? Почему исчезла без объяснений? Подозревала ли она правду обо мне, о Воскресении? Если нет, я хочу знать, почему она была так жестока. Почему она выбрала такого человека, как ты, когда могла бы остаться с Иваном Симаковым».

Ревность, злоба, самодовольство – всё это было настолько же тревожно, насколько и жалко для Кэррадайна. Он уже достаточно насмотрелся на Симакова, чтобы понимать, что тот обезумел от власти и ненависти. Он вспомнил всё, что Барток рассказал ему о разрыве их отношений, и понял, что она смягчала причины своего ухода. Её так ужасала не только жажда насилия Симакова, но и его мания и ярость.

«Что с ней будет?» — спросил он.

«Это мое дело».

Кэррадин снова подумал об отце. Возможно ли, что Симаков лгал? Уильям Кэррадин был общительным человеком. У него была девушка – или, по крайней мере, подруга, с которой он проводил много времени. Дважды в неделю он играл в нарды в местном пабе с другом, который жил неподалёку.

Он регулярно помогал в соседнем хосписе, читая пациентам книги. Короче говоря, его отсутствие было заметно. Девушка заглядывала к нему. Игрок в нарды удивлялся, почему Билл не появился в пабе.

Вскоре к делу подключится полиция, а затем и Служба безопасности. Они установят связь с Кэррадином и поймут, что что-то не так. И где…

Могли ли русские его задержать? Симаков наверняка знал о плохом состоянии здоровья отца. Пойдёт ли он на риск, похитив выздоравливающего после инсульта пожилого человека, которому в любой момент может потребоваться госпитализация? Это был ужасающий риск, но если Кэррадайн собирался спасти Бартока и предотвратить кровопролитие в конспиративной квартире, ему придётся действовать исходя из того, что его отец в полной безопасности. Симаков блефовал.

«Можете ли вы хотя бы сфотографировать моего отца, снять видео, просто чтобы убедиться, что с ним все в порядке?»

Легкая нерешительность в ответе Симакова убедила Кэррадайна в верности его догадки. Он знал, когда человека заставляют солгать; сам делал это много раз за последние недели.

«Почему ты так беспокоишься о нем?»

«Потому что он мой отец, блядь. Он больной».

Кэррадайн всмотрелся в лицо Симакова в поисках чего-нибудь ещё. Ничего не было.

«Фотография», — повторил он. «Видео. Можно попросить что-нибудь прислать?»

«Потом», — ответил Симаков.

С этим Кэррадайн принял решение: действовать исходя из предположения, что его отец в безопасности. Он придумал простой план. У него был всего один шанс предупредить Бартока, единственный шанс предупредить Халса и Сомервилл об опасности. Служба наверняка знала, что его похитили. Если повезёт, в квартире должно быть оружие: вооружённый офицер из Особого отдела, пистолет в ящике. Если Барток поймёт, что пытается сказать Кэррадайн, она сможет подготовить их к предстоящему. Если её не будет рядом с окном, когда он постучит, шансов на успех будет очень мало.

Они добрались до окраины Лондона. Кэррадайн столько раз проезжал по этому участку дороги, но сейчас ему казалось, будто он видит город впервые. Его глаза были не его собственными, его воспоминания – воспоминаниями другого человека. Он был оцепеневшим до растерянности, словно ему досталась роль, для которой он не выучил ни реплик, ни указаний, как играть. Он посмотрел на Симакова, который казался спокойным и равнодушным, как сантехник, едущий на рутинную работу. Русский водитель высунул локоть из окна и курил сигарету. Женщина напевала песню по радио, посасывая очередную леденцовую конфету.

Банальность зла.

Они свернули с шоссе Westway на Паддингтоне, направляясь на юг, в сторону Мейфэра. В новостном бюллетене сообщалось, что в редакции правой газеты в Париже взорвалась бомба, в результате чего погибли четыре человека. Симаков, казалось, молча обрадовался этой новости, хотя и промолчал, лишь пожал плечами, когда Кэррадайн спросил, не подложил ли взрывное устройство Resurrection. Фургон

Проехав несколько сотен метров от Сассекс-Гарденс и оказавшись всего в полумиле от квартиры Кэррадайна на Ланкастер-Гейт, он чувствовал себя как приговорённый к виселице, которому в последний раз позволили взглянуть на родной город. Он не мог придумать другого способа изменить то, что должно было произойти, кроме как попытаться схватить Симакова, выхватить у него пистолет и убить. У него не было опыта стрельбы, и он не представлял себе, каковы его шансы одолеть человека с такой подготовкой и опытом, как Симаков, на тесных задних сиденьях фургона «Транзита».

За это время водитель или женщина могли бы его застрелить. У него не было другого выбора, кроме как выполнить приказ.

Они остановились практически на том же самом месте, где таксист припарковался несколько дней назад. Симаков дал последние указания на русском языке.

Кэррадайн предположил, что он готовит свою казнь и вопрос лишь в том, кто из них нажмет на курок.

«Разве мне не было бы полезно знать некоторые имена? Чтобы мы могли общаться друг с другом по-английски?»

Симаков достал две черные балаклавы и передал их русским.

«Не обязательно», — сказал он. «Просто сделай, как я сказал. Мы припаркуемся у дома. Ты выйдешь. Пройдешься. Лиза и Отис последуют за тобой».

«Лиза? Отис?» — спросил Кэррадайн.

«Вы хотели имена», — Симаков позабавился собственной шутке. «Теперь у вас есть имена».

Симаков достал третью балаклаву.

«Для меня?» — спросил Кэррадайн.

«Конечно, не для тебя. Им нужно увидеть твоё лицо».

Кэррадайн посмотрел на водителя. Он был огромным и мускулистым, с мёртвыми глазами – почти наверняка одним из тех, кто напал на Редмонда. Лицо женщины было совершенно лишено выражения. Кэррадайн в последний раз мысленно вернулся в риад. Он всё ещё помнил Бартока, сидящего на кровати и устанавливающего сигналы.

Три быстрых стука, а затем три более медленных, подтверждали, что его можно безопасно впустить; ритм «Правь, Британия!» отбивался, если Кэррадайн был скомпрометирован. Он задавался вопросом, вспомнит ли она код.

«Все готовы?» — спросил Симаков.

Русские хрюкали и кивнули. Водитель включил передачу и остановился в нескольких футах от входа в подвал. В этот момент женщина натянула балаклаву на голову и достала из бардачка два пистолета. Один из пистолетов она передала водителю, когда он выключил двигатель. Симаков, похоже, подавал сигнал машине или зданию на противоположной стороне улицы. Кэррадайн предположил, что это был тот же российский разведчик, который следил за Бартоком и Сомервиллом в районе Белгрейва.

Квадрат. Пришёл какой-то сигнал — возможно, сигнал отбоя, возможно, подтверждение того, что Барток внутри, — и Симаков дал добро.

"Сейчас."