Я вспомнил, как получил сообщение от Кэррадайна, фотографии Халса и Рамона в магазине «Блейнс». Он хотел упростить ситуацию, уволить Кэррадайна, чтобы тот больше не играл никакой роли.

«И вы все еще не можете сказать, кто или что могло заставить его нанести этот визит в морг?»

На лице Петренко мелькнула тень улыбки. Грэм колебался. Выбор был между Халсом и Москвой. Он вряд ли мог обвинить в убийстве своих; лучше было переложить вину на кого-то другого.

«Я ставлю на Агентство», — сказал он. «Но Рамон всегда был чудаком. Слишком падок на быстрых женщин, на роскошную жизнь. Разве они не говорили, что в его номере были следы кокаина?»

«Так и было», — ответил Петренко. «Были».

Далёкий грохот приближающегося поезда. Стивен Грэм пробирался вперёд, проталкиваясь сквозь толпу. Он ждал, пока ему удастся сесть. Он был измотан после долгого разговора, а бёдра ныли после утренней пробежки.

Прямо за ним стояли двое мужчин. Когда поезд с грохотом проезжал через туннель, один из них положил руку ему на поясницу. Другой схватил Грэма за правую руку.

Он знал, что они собираются сделать. Я прошёл тот же курс подготовки; он санкционировал те же удары. Надо отдать им должное, они идеально рассчитали свои движения. Обернувшись, Грэм увидел, что на ближайшем из двух мужчин была бейсболка и, судя по всему, накладная борода. Ему не дали ни времени среагировать, ни возможности пригнуться или отойти в сторону.

С ним было покончено.

OceanofPDF.com

34

Квартира представляла собой просторную двухкомнатную квартиру на первом этаже дома с видом на океан. Если бы Кэррадин с силой прыгнул с крыши, он бы мог отправить камень в Атлантический океан.

В доме было всё в их распоряжении. Здание принадлежало женщине средних лет, которая жила через лестничную площадку с матерью и двумя дочерьми-подростками. Семья встретила Кэррадайн и Бартока как давно потерянных родственников, показывая им окрестности с энтузиазмом и пылом торговцев коврами на базаре. Им предложили горячую еду и стирку, советы по достопримечательностям и даже подбросили утром до аэропорта. Кэррадайн объяснила, что они уезжают на рассвете и уже заказала такси у подруги.

Когда хозяйка квартиры спросила, будут ли они делить одну комнату, Барток взял Кэррадайн за руку и блаженно улыбнулся в сторону ее пожилой матери.

«Спасибо, но мы не женаты», — сказала она на безупречном французском. «А пока мы предпочитаем спать в разных кроватях».

«Конечно, мадемуазель», — ответила хозяйка, и её лицо выражало восхищение столь старомодными сексуальными нравами. Девочки-подростки выглядели ошеломлёнными.

«Если бы мы могли сегодня вечером немного поесть, это было бы замечательно»,

Барток продолжил. Щёки Кэррадайна покраснели от смущения.

«Может быть, кускус?» «Какой-нибудь салат?»

Ничего особенного. Хозяйка квартиры лишь попросила их насладиться обществом друг друга, а затем закрыла дверь, чтобы молодая пара могла побыть наедине. Однако через несколько минут она вернулась в квартиру и спросила, не может ли кто-нибудь из них предоставить ей паспорт.

Кэррадин принёс свой, как они и договаривались, и наблюдал, как хозяйка старательно переписывает его данные – на арабском – в регистрационный бланк. Тем временем Барток погрузился в то, что она назвала

«более женственная» из двух спален — большая комната с розовой обивкой и подушками с цветочным узором — закрыв дверь, пока она распаковывала вещи и принимала душ. Кэррадин принял предложение хозяйки выпить чаю и выпил его на небольшом закрытом балконе в своей комнате, куря сигарету из окна. Движение было постоянным в обоих направлениях, и в комнате было шумно, но он был рад находиться в месте, которое они оба считали безопасным и относительно анонимным. По счастливой случайности они оказались в квартире, которую не просматривали соседние здания. Мужчина продавал гранаты с лотка под окном Кэррадина. По ту сторону Корниша, на пустыре, отделяющем береговую линию от дороги, семья жила в палатке, окруженной бочками из-под нефти и обдуваемой атлантическим ветром. В остальном они были вне поля зрения посторонних. Все было влажным на ощупь: простыни на кровати Кэррадина, полотенца в ванной; даже сахар в маленьких пакетиках, которые хозяйка положила рядом с чайником. Он снова подумал о риаде, об организаторах фестиваля, гадающих, что с ним стало, но прикинул, что пройдёт не меньше сорока восьми часов, прежде чем кто-нибудь поднимет тревогу. В квартире не было ни телевизора, ни радио, а значит, не было никакой возможности следить за развитием событий в Варшаве. Кэррадайн поспорил сам с собой, что осада уже закончилась бы. Вопрос был лишь в числе погибших.

Допив чай, он принял душ. Потолок был настолько низким, что ему пришлось сесть на пластиковый табурет, обливаясь тёплой водой. Он побрился, переоделся в чистую одежду, рискнул обрызгаться лосьоном после бритья и постучал в дверь Бартока.

«Входите!» — сказала она.

Она лежала на двуспальной кровати в джинсовых шортах и футболке. Её светлые волосы были влажными и взъерошенными после душа. В комнате пахло духами и тёплым морским воздухом.

«Ты хорошо упаковал мою сумку», — сказала она, дрыгнув ногой в воздухе. Он увидел, что она читает книгу.

«Много практики», — ответил Кэррадин.

Он мечтал, чтобы они были вместе, чтобы они могли провести остаток дня и ночи в постели, коротая долгие часы, пока не настанет время отплывать на пароход. В любой другой ситуации, с любой другой женщиной он бы попытал счастья.

«О чем ты думаешь?» — спросила она.

«Ничего особенного». Он подошёл к окну и увидел тот же вид, на который смотрел, попивая чай. «У нас много времени, которое нужно убить».

«Много», — сказала она.

«Хорошая книга?»

«Я уже читал это раньше».

Она швырнула его через всю комнату. Кэррадайн поймал его, словно муху, когда оно пролетело у него за поясом. Это был французский перевод « Под покровом небес» .

«Ах, обреченная любовь», — сказал он, стараясь говорить утонченно.

«Жену зовут Кит».

Я притворился разъярённым. «Правда?» Я пролистал страницы, пытаясь найти имя.

«Правда», — ответил Барток.

«Разве они не умирают в Марокко?» На спине была фотография Дебры Уингер на руках у Джона Малковича. «Она заболевает. Или он заболевает. Не помню точно».

«Не порти это».

«Мне казалось, ты говорил, что уже читал это раньше».

'Много лет назад.'

Кэррадайн отбросил её назад. На этот раз книга отскочила от края матраса и приземлилась на пол. Барток наклонился к кровати, чтобы поднять её. Футболка задралась на спине. Кэррадайн украдкой взглянул на её талию, загорелую и гибкую, со светлыми волосами у основания позвоночника. Она подняла глаза и поймала его взгляд, и на мгновение время между ними остановилось.

Диапазон дверного звонка. Они продолжали смотреть друг на друга. Кэррадин направился к двери. Вошла хозяйка с подносом, полным тарелок и столовых приборов. Она извинилась за то, что прерывает их, и сказала, что еда почти готова. Одна из дочерей-подростков вошла следом за ней, держа в руках миску салата и фрукты. Кэррадин заметил, с каким уважением они относились к Бартоку, глядя на неё так, словно она была высокопоставленной особой.

Через несколько минут семья оставила их в традиционной гостиной в задней части квартиры, отделанной плиткой, где перед ними стояли тарелки с куриным кускусом, сыром и салатом из пасты.

«Хочешь спуститься к пристани и посмотреть, есть ли там твои друзья?»

спросил Барток.

«Вместе?» — ответил Кэррадин.

«Нет, нет».

Ее ответ был быстрым и пренебрежительным, как будто сама мысль о том, что она может ходить по Рабату на виду, была абсурдной.

«Думаю, мне не стоит идти», — сказал он. «Даже одному. Если меня кто-нибудь подберёт, рано или поздно он найдёт и тебя».

«Только если ты сломаешься на допросе».

Кэррадайн видел её улыбку, когда он накладывал кускус в миску. «Я бы тебя бросил, не раздумывая», — сказал он. «Держу пари, за твою голову назначена награда».

На набережной Корниш всё больше двигалось движение. Он всё ещё думал о потерянном моменте в спальне. Однако настроение Бартока, похоже, изменилось.

«Я не хочу, чтобы ты скучал», — сказала она. «Ты можешь пойти погулять. Это было бы прекрасно».

«Я совершенно счастлив».

«Ты кажешься мне человеком, попавшим в ловушку, Кит. Как птица в клетке».

«Правда?» Он был одновременно польщён этим описанием и поражён тем, что она интуитивно угадала его внутреннее беспокойство. «Сейчас я так не чувствую».

«Нет, пожалуй, нет. Зачем кому-то делать то, что сделали вы?»

«Я не понимаю», — сказал он.

«Стань шпионом».

«Но я не шпион». Он знал, что она имела в виду его работу на «Богомол», но не хотел притворяться тем, кем не являлся.

«Я это поняла», — ответила она. «Но многие люди не согласились бы работать на благо своей страны, как ты. Это было старомодно».

Патриотизм. Чувство долга. Конечно, вы не могли знать, что Стивен Грэм был таким неудачником, но это неважно. Вы действовали из лучших побуждений.

Ты хотел помочь. В тебе жила жажда приключений, неугомонность.

«Довольна ли тебя твоя жизнь, Кит?»

Прошло несколько секунд, прежде чем Кэррадин ответил на вопрос.

«В каком-то смысле, — ответил он, застигнутый врасплох прямотой Бартока. — Мне очень повезло. Я сам себе хозяин. Я устанавливаю свои правила. Никто не смеет указывать мне, во сколько приходить на работу и когда идти домой».

«Это важно для тебя? Не хочешь, чтобы тебе говорили, что делать?»

Это было похоже на то, как будто тебя разглядывает кто-то, кто еще не решил, нравится он ему или нет.

«Мне так нравится, — сказал он. — Но за это приходится платить. Я начал понимать, что моя жизнь очень одинока. У меня нет коллег, нет встреч, нет команды…»

«Нужно себя мотивировать...»

'Именно так.'

Он съел немного кускуса.

«Вы женаты?» — спросил Барток.

Кэррадайн чуть не выплюнул еду. «Нет!» — сказал он. «Почему так много вопросов?»

«Я только начинаю узнавать тебя», — сказала она, коснувшись губ.

«Но ты же знаешь, что я не женат...»

«Правда ли?»

Он понял, что эта тема между ними никогда не поднималась.

«Ну, я не такой», — сказал он.

«У тебя есть девушка?»

Она болтала о пустяках или пыталась прояснить романтический контекст? Кэррадин не мог понять. Он привязал кусок хлеба и сказал, что в Лондоне ни с кем не встречается.

«А что за пределами Лондона?»

«Нигде». Овца, привязанная в соседнем дворе, издала мучительный крик.

«Возможно, это наш ужин», — сказал он. «А ты? У тебя кто-то был в Марракеше?»

Барток затрясся всем телом, изображая дискомфорт.

«Нет. Иван прикончил меня людьми. После него я был побеждён».

«Ты хочешь сказать, что все еще любишь его?»

Кэррадайн боялся ответа. Мысль о том, что эта прекрасная, обворожительная женщина будет держать вечную свечу за мученика Симакова, изматывала его.

«Нет!» — воскликнула она с недоверием. «Я пыталась сказать...» Она замялась. «Я пыталась сказать, что он настолько меня разочаровал, что я потеряла всякую веру в мужчин».

«Каким образом?»

«В том смысле, что он начинал как человек, которым я восхищался. Идеалист, боец.

Он был умён, изобретателен и полон энергии. Но он стал тщеславным и злым. «Он предал принципы, на которых стоял».

«Кто именно?»

Помимо удовольствия сидеть и разговаривать с Бартоком, Кэррадин осознавал, как ему повезло. Возможность поговорить с человеком, который так близко знал Ивана Симакова, была редкой. Это было словно слушать черновик исторического произведения.

«„Воскрешение“ задумывалось как ненасильственная организация, направленная против конкретных людей. Мы всегда говорили, что у Ивана не будет никакой руководящей структуры, никакой подобной роли. Но он быстро зациклился на идее, что единственный способ изменить людей — это бороться с ними. Я с этим категорически не согласен. Я также видел, как он культивировал свою славу. Это стало навязчивой идеей, которая теперь, конечно же, привела к тому, что Ивана стали считать — ошибочно, конечно — каким-то божеством. Он был совсем другим. Он был таким, как все мы. Он был одновременно хорошим и плохим, и чем-то средним. Никто из нас не святой, Кит».

«Говори за себя».

Она цокнула и игриво толкнула его рукой. Они доели. Кэррадин предложил Бартоку сигарету. Он прикурил, открыв окно на улицу.

«Что он к тебе чувствовал?» — спросил я. Он осознавал, что постоянно, почти не отрывая взгляда, смотрит на её шею.

«Думаю, он меня любил», — сказала она. Она скромничала. Симаков явно был ею одержим. «Думаю, он продолжал меня любить. По крайней мере, так я слышала от его друзей примерно в то время, когда его убили. В каком-то смысле я до сих пор чувствую себя ответственной за его смерть».

'Почему?'

«Потому что, думаю, моя потеря разозлила его. Мне хотелось выплеснуть на него свой гнев. Он стал ещё более жестоким, более политизированным в своём поведении. Своими заявлениями он подстрекал активистов «Возрождения» к всё большему насилию. «Его поездка в Россию была безрассудной».

Всё это было правдой. Кэррадин помнил период, предшествовавший смерти Симакова, период, когда он сам начал терять веру в то, что изначально заставило столь многих людей на Западе сочувствовать «Воскресению». Он рассказал о своём отношении к движению и рассказал Бартоку, что был свидетелем похищения Лизы Редмонд. Она расспрашивала его с пристрастием к судебной экспертизе, словно ностальгируя по своим дням на передовой.

Следующие два часа они просидели в приёмной, курили и разговаривали, пока Барток не сказал, что ей нужно поспать. Кэррадин знал, что она хочет побыть одна, и пошёл к нему в комнату, где безуспешно пытался задремать. Когда он постучал в её дверь в восемь часов, она не ответила. Он съел немного оставшейся еды и целый час читал книгу, запивая её «Джонни Уокером» и размышляя, стоило ли ему принять предложение Бартока отправиться на пристань искать Патрика и Элеонору. Что, если бы планы изменились? Что, если бы они решили уехать из Рабата без них? Они могли бы отправить сообщение на украденный мобильный, но было уже слишком поздно.