Ван театрально повернул шею. «Но мой отец верил в маленькие жесты.

Именно эти жесты поддерживали его в здравом уме. Когда он видел примеры неуважения, например, расизма, типичного для ханьцев презрения к уйгурам или казахам, он увещевал виновных, даже прямо на улице, если это было необходимо. Однажды я видел, как мой отец ударил мужчину, оскорбившего уйгурку, стоявшую в очереди за хлебом. Он дарил еду и одежду бедным семьям коренных народов, выслушивал их горести. Всё это…

В то время это было опасно. Всё это могло привести к тюремному заключению моего отца и к жизни в ГУЛАГе для нашей семьи. Но он преподал мне самый ценный урок в моей жизни, мистер Ричардс. Уважение к ближнему.

«Это ценный урок», — сказал Джо, и его замечание снова прозвучало как банальность, хотя, защищаясь, он начинал нервничать. В китайском повествовании существует традиция многословия, которой Ван в полной мере воспользовался.

Но постепенно после смерти Мао ситуация наладилась. Когда я был студентом и учился в университете в Урумчи, казалось, что партия стала относиться к коренным народам более сочувственно. В течение предыдущего десятилетия мечети закрывались или превращались в казармы, даже в хлева для свиней и скота. Мулл подвергали пыткам, некоторым приказывали чистить улицы и канализацию. От этих богобоязненных людей требовалась преданность коммунистической системе. Но тяжёлые времена быстро прошли. Впервые я не стыдился того, что я хань, и меня глубоко огорчало, что мои родители не дожили до этого времени. Впервые при коммунизме Китай официально признал уйгуров Синьцзяна тюркским народом. Кочевникам, веками кочевавшим по этому региону, было позволено продолжать свой традиционный образ жизни, поскольку марксистские идеологи осознали, что эти люди никогда не станут лояльными государственными служащими и не смогут изменить свою жизнь в угоду политической системе. В то же время, Арабский язык был возвращён уйгурам, их история вновь стала изучаться в школах. Кораническая литература распространялась без страха ареста или наказания, и многие из тех, у кого государство конфисковало землю или имущество, получили компенсацию. Это были лучшие времена, г-н.

Ричардс. Лучшее время».

Джо был в смятении. Для китайца, изучавшего Китай и китаеведа, услышать историю региона, столь подробно рассказанную человеком, пережившим всё это, было редким и ценным опытом: внутренний учёный был в нём заворожен. Шпион же, напротив, был разочарован: РУН не справлялось с порученной ему Лэнаном задачей – выжать правду из человека, рисковавшего жизнью в водах залива Дапэн, чтобы передать потенциально бесценный секрет британской разведке. Но Ван, казалось, ни на шаг не приблизился к её раскрытию.

«А какова была ваша роль в то время?» — спросил он, пытаясь поддержать разговор.

«Мне было за тридцать. Я преподавал и читал лекции в университете. Я закончил аспирантуру в Фуданьском университете и был полон решимости добиться успеха только в академической карьере. Другими словами, я был моральным трусом. Я ничего не сделал для сепаратистского движения, даже когда уйгурские студенты протестовали против варварства ядерных испытаний, даже когда они выходили на улицы, требуя восстановления в должности уйгурского губернатора Синьцзяна, насильственно и несправедливо отстранённого от власти».

«А потом была площадь Тяньаньмэнь. Это что-то изменило вас?»

Вопрос был всего лишь инстинктивным попыткой получить информацию, но Ван отреагировал так, словно Джо разгадал код. «Да, мистер Ричардс», — сказал он, кивнув. «Вы правы». Он выглядел почти испуганным. Когда Ван вернулся мыслями к событиям 1989 года, вспоминая весь ужас и потрясение того рокового лета, его лицо приняло мрачное, задумчивое выражение скорби. «Да», — сказал он. «Бойня на площади Тяньаньмэнь изменила всё».

9 КЛУБ 64

По совпадению, Майлз, Изабелла и я выпивали в Club 64 на Wing Wah Lane, гонконгском заведении, названном в честь даты бойни на площади Тяньаньмэнь, которая произошла в четвертый день шестого месяца 1989 года.

Вскоре после полуночи, в разгар разговора о новой работе Изабеллы (она как раз работала во французской телекомпании в преддверии передачи дел), Майлз извинился и вышел из-за нашего столика, чтобы сделать телефонный звонок.

На записи разговора, сделанной консульством, слышно, что ответивший на звонок чиновник испуган и сонный.

«Я тебя разбужу?»

«Привет, мистер Кулидж. Что происходит?»

Майлз пользовался стационарным телефоном бара, бросая монеты в щель. «Просто вопрос. Ребята, не знаете, куда Джо Леннокс сегодня пошёл? Ему позвонили за ужином, и он довольно быстро смылся».

«Хеппнер Джо?»

«Это он».

«Позвольте мне проверить».

Последовала долгая пауза. Я спустился вниз по пути в мужской туалет как раз в тот момент, когда Майлз, воспользовавшись случаем, посмотрел на своё отражение в ближайшем зеркале. Он вытер пот со лба, затем уткнулся носом в подмышки, проверяя, нет ли запаха пота. Он заметил, что я смотрю на него, и мы обменялись кивками, когда я проходил мимо.

«Мистер Кулидж?»

«Все еще здесь».

«Мы ничего не получаем с компьютера, но Сара говорит, что кто-то пользуется дорогой Юк Чой».

«Конспиративный дом?»

«Похоже на то».

«Кто там?»

"Подожди."

Снова долгая задержка. Майлз ещё раз взглянул в зеркало.

«Мистер Кулидж?»

"Ага."

«Судя по звуку, это всего лишь Джо и еще один парень».

«Британские или китайские?»

«Китайцы. Но говорят по-английски. Ты что-нибудь об этом знаешь?»

«Нет, — сказал Майлз. — Но я знаю того, кто это сделает».

10 ABLIMIT CELIL

Уйгур Аблимит Джелил въехал на грузовике техобслуживания в ворота казарм Народно-освободительной армии в Турфане примерно в 6:15 утра. Солдат, которому было ненамного больше девятнадцати или двадцати лет, вышел из своего убежища и жестом остановил грузовик.

«Чем вы занимаетесь?»

«Чтобы убрать», — ответил Селиль, не глядя солдату в глаза.

Униформа была олицетворением ханьского угнетения и контроля, и Селиль всегда старался сохранять достоинство, сталкиваясь с ней. «Пожалуйста, проведите меня на кухню».

Рядом с ним на скамейках спали ещё двое уйгуров, оба хорошо известные в казарме. Молодой солдат посветил им в глаза фонариком.

"Проснуться!"

Приказ прозвучал пронзительно, властно. Мужчины зашевелились, заслоняя лица от света. Утро в восточном Синьцзяне выдалось холодным, и открытое окно грузовика быстро лишило кабину тепла и уюта.

Солдат, казалось, узнал обоих мужчин, прежде чем снова взглянуть на Селила.

«Кто ты?» — спросил он. Он посветил фонариком в лицо Селила, а затем опустил его на колени.

«Он новый уборщик», — ответил один из мужчин. Селиль уже несколько месяцев донимал их просьбами найти ему работу. «Всё согласовано с вашим начальством».

« Шэнь Фэнь Чжэн !»

Раздался ещё один лающий приказ, на этот раз требование предъявить удостоверение личности. Почти в каждой встрече между НОАК и местными уйгурами, работавшими в казармах, царили недоверие и взаимные подозрения. Джелил полез в задний карман брюк и достал поддельное удостоверение личности, приготовленное для него на задворках Хами. Последовала обязательная десятиминутная задержка, пока солдат возвращался в свой будку, чтобы записать данные о шэнь фэнь чжэн в бортовой журнал. Затем он вернулся к грузовику, вернул документы Джелилу и приказал одному из своих товарищей, дежурившему на шлагбауме, отделяющем казармы от главной дороги, пропустить машину. Минуту спустя Джелил припарковал грузовик под окном первого этажа пищеблока.

Остаток дня трое мужчин занимались своими делами. Они чистили унитазы, писсуары, духовки. Они натирали полы, окна, картины. Солдаты Народно-освободительной армии не обращали на них внимания, пока они занимались своими делами.

Джелилу, более набожному мусульманину, чем двое мужчин, с которыми он ехал на работу, запретили молиться днём. В казарме, конечно же, не было ни мечети, ни места, отведённого для намаза . На полчаса в обед троим мужчинам разрешили вернуться к грузовику, где они съели хлеб с овечьим сыром, запивая всё это чаем, любезно предоставленным ханьской женщиной, готовившей суп на кухне.

Примерно в 13:30, когда его коллеги-уйгуры вернулись на работу в общежитие на западной окраине казармы, Джелил открыл задние двери грузовика и зашёл внутрь. Он взял большую картонную коробку и понёс её на кухню. Из неё торчали бутылки спреев и чистящих кремов; между ними были зажаты старые тряпки, грязные и рваные. Никто не обратил на него внимания, когда он вошёл в коридор, отделявший кухню от столовой, и спустился в подвал. Полы всё ещё пахли моющим средством; он мыл их всего час назад.

Селиль знал, что на лестничной площадке между подвалом и первым этажом находится кладовая. Там хранились комбинезоны, мётлы.

и различные чистящие средства. Он отпер дверь, поставил картонную коробку в дальнюю часть шкафа и спрятал её за вёдрами и швабрами. Таймер был установлен на 8 вечера. Затем он выключил свет, запер за собой дверь и вернулся на второй этаж, где провёл следующие три часа, моя окна.

Первый и последний день Аблимита Джелила в казарме закончился в сумерках. Он хотел хотя бы раз проверить устройство, чтобы убедиться, что таймер работает, но не мог рисковать попасться на глаза проходящему солдату. Вместо этого в семь часов он сел в грузовик вместе с коллегами и поехал к воротам.

У заграждения дежурили двое новых солдат. Когда Джелил приблизился, уйгуры рядом с ним сказали, что раньше не видели ни одного из них.

« Шэнь Фэнь Чжэн !»

«Мы едем домой», — ответил Селиль. «Ваш коллега проверил наши документы сегодня утром».

« Шэнь Фэнь Чжэн !»

Это было частью игры. Трое мужчин устало достали свои документы и протянули их через открытое окно. Солдат, более опытный и умный, чем тот, кто пропустил их на рассвете, просмотрел документы с ленивой беспощадностью.

«Имя?» — спросил он Селиля, глядя ему прямо в глаза.

«Туньяз», — ответил Джелил. Это было поддельное имя на шэнь фэнь чжэн .

"Где Вы родились?"

«Корак».

Очень медленно он перевел взгляд на двух мужчин рядом с Селилем и задал им те же вопросы. Имя? Где вы родились? Он попросил провести его в кузов грузовика, явно намекая, что мужчины...

Возможно, они украли вещи из казармы. Селиль, как и следовало ожидать, вышел из машины и открыл заднюю дверь. Солдат сел внутрь. Грузовик был полон коробок, одеял, пустых пластиковых бутылок и выброшенных сигаретных пачек. Было около двадцати минут восьмого. Других машин за грузовиком не было, так что солдату некуда было торопиться.

Сразу после половины восьмого зашторенный «Олдсмобиль» с шофёром в форме проехал через шлагбаум перед ними. Солдат зашёл в свою будку. Селиль теперь знал, что ему следовало установить таймер на половину девятого или даже на девять часов. Внимательно прислушиваясь к разговорам друзей, он узнал, что ужин в столовой подают ровно в восемь. Он хотел обеспечить максимальный разгром в столовой, но теперь опасался, что грузовик всё ещё будет припаркован у ворот, когда взорвётся бомба.

Наконец, когда оставалось всего пятнадцать минут, солдат вышел из будки и открыл шлагбаум. Селиль выключил двигатель и ждал приказа снова его включить. Осторожность никогда не помешает.

Игра была унижением. Игра была угрозой, и это могла быть ловушка.

Солдат просто ждал, когда он сделает неверный шаг. Наконец, жест в сторону дороги. Им махнули рукой, чтобы проезжали.

«Спокойной ночи», — сказал ему Селиль, выезжая в вечерний поток машин. «Увидимся утром».

Бомба прорвала тонкие сборные стены склада, взрывная волна ушла вверх и обрушила большую центральную часть здания столовой. Восемь ханьских солдат и четыре сотрудника, среди которых была молодая уйгурка, погибли мгновенно. Десятки людей получили ранения, а несколько близлежащих зданий были разрушены.

Аблимит Джелил высадил своих уйгурских коллег у их домов в 20:05.

Позже той же ночью их арестовали. Сам Джелил доехал до условленного места в Токсуне, где бросил грузовик и сел на ночной автобус до Хами.

11 ТЯНЬАНЬМЭНЬ

«Могу ли я спросить вас кое о чем, мистер Ричардс?»

Ван прервал разговор, чтобы воспользоваться туалетом, и задал этот вопрос, вернувшись в комнату, протирая глаза и усаживаясь в кресло. Джо заметил, что у него не было никаких признаков физической травмы или дискомфорта.

"Конечно."

«В какой момент вы были завербованы британской разведкой в качестве шпиона?»

Джо был обучен отражать подобные обвинения, но на мгновение он был ошеломлён. Впервые за всю его карьеру кто-то прямо поставил под сомнение его прикрытие. Ван, казалось, почувствовал его беспокойство и выглядел довольным, словно он добился признания за счёт Джо.

«Уверяю вас, профессор, я не больший шпион, чем младший капрал Андерсон. Поверьте, когда вы разговариваете со мной, вы обращаетесь напрямую к Правительственному дому. Что вы хотите нам сказать?»

Ложь была встречена пустым, равнодушным взглядом. «Хорошо». Ван энергично потёр ладонью левой руки почти щетину коротко стриженных волос и наклонился вперёд. Джо, закатав рукава рубашки, наконец сдался перед желанием выкурить сигарету.

«Вы говорили о Тяньаньмэнь», — сказал Ван. «Вы просили меня объяснить, что произошло в моей стране после трагедии 1989 года, что произошло, пока весь мир отвернулся. Я вам отвечу. Пока Америка, Франция, Германия и Англия зацикливались на китайском экономическом буме, мечтая о яхтах и прибылях, молодым людям в китайских тюрьмах вырывали ногти, прижигали яички электрическими трубами, истязали тела пытками».

Джо не закурил.

За два месяца до событий на площади Тяньаньмэнь в Урумчи прошла демонстрация. Сидячая забастовка студентов, отчасти в поддержку своих товарищей в Пекине, но также и в знак религиозного протеста против изображения мусульманских сексуальных меньшинств.