«Мне жарко», — ответил Джо. У Вана было лицо, которому мужчина охотно доверился бы: глаза без злобы, улыбка, полная обольстительного благоволения.

«Вам удобно? Вы поели? Могу ли я что-нибудь вам предложить, прежде чем мы начнём?»

«Ничего, мистер Ричардс». Ван многозначительно произнёс имя, словно зная, что это не настоящее имя Джо, и желая, чтобы им удалось обойтись без маскарада. «Ваши коллеги позаботились обо мне гораздо лучше, чем я мог ожидать. Могу сказать о британском гостеприимстве только хорошее».

«Ну, это замечательно». Джо жестом пригласил Вана вернуться в кресло. На низком журнальном столике между ними стояла бутылка воды «Уотсон», и он наполнил два белых пластиковых стаканчика до краев. Ван наклонился вперёд и, кивнув в знак благодарности, принял напиток. Джо откинулся на диване Садхи из искусственной кожи и задумался, как же начать. Казалось, в комнате на этом нижнем этаже стало ещё жарче. Почему Уотерфилд не может поставить вентилятор? Кто управляет конспиративной квартирой? Мы или американцы?

«Поэтому я бы сказал, что вам очень повезло, господин Ван».

Профессор нахмурился, и в его глазах появилось недоумение.

"Как же так?"

Вы пережили очень опасное плавание. На пляже вас застаёт врасплох не иммиграционная служба Гонконга, которая почти наверняка отправила бы вас обратно в Китай, а британский солдат. Вы утверждаете, что располагаете информацией о возможном побеге. Армия верит вашей истории, связывается с Домом правительства, мы отправляем за вами красивую машину с кондиционером, и менее чем через двадцать четыре часа после отплытия из Китая вы сидите в меблированной квартире в районе Цим Ша Цуй и смотрите «Лоуренса Аравийского ». Я бы сказал, что это можно назвать удачей.

Ван посмотрел через всю комнату на маленький чёрно-белый телевизор, теперь выключенный, и его лицо расплылось в широкой, мудрой улыбке. Он отпил воды и посмотрел поверх чашки на Джо. «С этой точки зрения я, конечно же, разделяю ваше мнение, мистер Ричардс. Позвольте спросить, какую должность вы занимаете в Доме правительства?»

«Я помощник старшего политического советника г-на Паттена».

«Но вы ведь ещё очень молоды, не так ли? Думаю, вы могли бы быть моими учениками».

«Возможно», — сказал Джо. «А ты достаточно стар, чтобы быть одним из моих преподавателей».

Вану это понравилось. Восторженное выражение лица профессора выражало глубокое облегчение образованного человека, который после долгого перерыва наконец-то столкнулся с проявлением разумной беседы.

«Понятно, понятно», — рассмеялся он. «А где вы учились, мистер Ричардс?»

«Зовите меня Джоном», — сказал Джо и почувствовал, что не будет ничего плохого в том, чтобы добавить:

«Оксфорд».

«А, Оксфорд». Перед глазами Вана словно промелькнули звёзды «Супер 8» с задумчивыми шпилями и красивыми девушками на велосипедах. «Какой колледж, скажите, пожалуйста?»

«Я изучала китайский в Уодхэме».

«С профессором Дугласом?»

Это его впечатлило. Обойти это было невозможно. По какой-то причине Ван знал имя ведущего специалиста Оксфорда по истории императорского Китая. «Нет, профессор Вернон», — сказал он.

«О, я его не знаю».

Они замолчали. Джо переступил с ноги на ногу, и его рука скользнула во вмятину размером с пляжный мяч, образовавшуюся на внушительном теле Садхи. Ван неотрывно наблюдал за ним, пытаясь оценить иерархическую значимость собеседника и раздумывая, стоит ли раскрывать что-нибудь из его страшной тайны возможному агенту британской разведки.

«А вы, профессор Ван? Какова ваша история? Почему высокообразованный китайский интеллектуал, занимающий должность в престижном университете, хочет покинуть родину? Почему вы не пошли по обычным каналам?»

Почему бы просто не подать заявление на визу? У вас наверняка есть друзья в Гонконге, родственники, к которым вы могли бы навестить? Зачем рисковать жизнью, переплывая залив Старлинг?

«Потому что у меня не было выбора».

«Нет выбора?»

«Для такого человека, как я, это уже было невозможным. Я потерял работу. Мне больше не разрешалось покидать Китай».

«Ты потерял работу? Ты же не это сказал майору Барберу».

Ван склонил голову набок, и тусклый свет в комнате на мгновение придал его лицу гранитную неподвижность скульптуры. «Я боялся, что британская армия не отнесётся к моей ситуации серьёзно. Мне уже очень повезло, что меня схватил солдат «Чёрного дозора». Я солгал, чтобы увеличить свои шансы остаться в Гонконге. За это я прошу прощения».

«Ну, по крайней мере, ты честен», — сказал Джо с большей откровенностью, чем намеревался. Он испытывал к Вану странную, почти сыновнюю симпатию и находил своё положение власти над ним странным и обескураживающим. «Скажи мне, почему тебе больше не разрешают покидать Китай?»

«Потому что меня считают политически нежелательным персонажем, угрозой Родине. Мои действия как учёного привлекли ко мне внимание властей Синьцзяна, которые заключили меня в тюрьму вместе со многими моими студентами».

«Какие действия?» Джо вспомнил строку из письма Барбера : шрамы, доказывающие это, – и он задавался вопросом, почему такой человек, как Ван, стал бы сообщать британцам о бегстве высокопоставленного чиновника. С самого начала он сомневался в этой части истории профессора: десять к одному, что это была просто очередная уловка, чтобы переманить Андерсона. Скорее всего, профессор был просто радикально настроенным интеллектуалом, который разжигал антипекинские настроения в кампусе.

За такие вещи в Китае сажали в тюрьму. Это случалось постоянно. «Зачем вам было уезжать из Китая?» — спросил он.

«Как я уже неоднократно говорил вам и вашим коллегам, у меня есть информация для британского правительства, которая будет иметь жизненно важное значение для отношений между нашими двумя странами. Именно поэтому мне необходимо немедленно встретиться с губернатором Паттеном».

Джо улыбнулся. Теперь он знал, что ему лгут, как это бывает, когда человеку скучно в твоём обществе. «А где ты хочешь с ним встретиться?» — спросил он. «Неужели не в Доме правительства? Разве китайцы не презирают наш фэн-шуй ?»

Это было задумано как шутка, но Ван не счёл это смешным. Впервые заговорив по-китайски, он сказал: «Не смейтесь надо мной, молодой человек».

«Тогда скажи мне правду». Джо не собирался терпеть покровительство и резко ответил. Его поразила внезапная ярость во взгляде Вана, не потому, что она его смутила, а потому, что он впервые увидел силу воли профессора.

«Я говорю вам правду».

«Что ж, тогда, к сожалению, вынужден сообщить вам, что встреча такого рода крайне маловероятна. Я настолько близок к губернатору Паттену, насколько это вообще возможно.

И если я сегодня вечером не уйду отсюда с четкими ответами, Черный Дозор

Нам даны указания незамедлительно вернуть вас в Китай. Ваше присутствие здесь противоречит политическим договорённостям между нашими двумя странами.

Ван глубоко вздохнул, так что его подбородок вздернулся к потолку. Внезапная смена настроения Джо вынудила его действовать, и теперь он был на грани провала. Ему придётся довериться этому мистеру Джону Ричардсу, кем бы он ни был, рискуя тем, что равнодушный британский шпион просто проигнорирует его откровения.

«Почему бы не...»

Оба мужчины заговорили одновременно. Джо сказал: «Продолжайте».

«Вы первый, пожалуйста».

«Ладно». Джо хотел закурить, но передумал. Воздух в крошечной комнате уже был спертым и неприятным. «Когда вас впервые допрашивал младший капрал Андерсон, вы упомянули квартиру здесь, в Коулуне». Он вспомнил рапорт Барбера и припомнил адрес. «Номер 19, Хойван Роуд, 71. Что это значило?»

«Это не имело никакого значения. Я это выдумал».

«Просто так?»

Ван не понял идиому и попросил перевести её на китайский. Джо перевёл, и разговор ненадолго продолжился на китайском.

«Значит, Хойван Роуд — это не адрес кого-то из ваших знакомых в Гонконге? Это не квартира, в которой вы останавливались во время предыдущих визитов в колонию?»

«Я никогда раньше не был в Гонконге».

Джо мысленно отметил, что нужно проверить адрес, прежде чем вернуться к английскому. «И почему сейчас?» — спросил он. «Зачем вам лично встречаться с губернатором Паттеном?»

Ван встал. Когда он повернулся к окну и прислонился к шторам, Джо внезапно представил себе популярного профессора, приводящего в порядок свои записи в переполненном лекционном зале Урумчи, готовясь выступить перед аудиторией, полной жаждущих студентов. «Потому что он единственный человек в западном правительстве, кто проявил интерес к сохранению наших основных прав человека. Потому что он единственный человек, который может что-то с этим сделать».

«О чём? Мы сейчас говорим о правах человека? Я думал, вы хотели поговорить о дезертирстве?»

Ван повернулся и подошёл ближе к Джо. Он выглядел рассерженным, словно окончательно выбился из сил после долгого дня давления и лжи. «Мистер Ричардс, вы, несомненно, умный человек. Вы, как и я, знаете, что мне ничего не известно о планах кого-либо из представителей китайского госаппарата сбежать».

Вы, как и я, знаете, что эту историю я придумал, чтобы облегчить себе поездку в Гонконг».

«И что ты знаешь ?» Джо не удивился внезапному признанию.

Это тянулось уже какое-то время. «Какую такую напряжённую историю вы хотите с нами рассказать? Почему вы считаете, что британское правительство имеет хоть какое-то право предоставлять политическое убежище такому человеку, как вы? Что делает профессора Ван Кайсюаня таким особенным?»

И Ван пристально посмотрел ему в глаза и сказал: «Я тебе расскажу».

8 СИНЬЦЗЯН

«Моего отца звали Ван Цзинь Сун». На записи с камер видеонаблюдения слышна жуткая тишина в этом тесном, спертом доме, словно весь Гонконг внезапно подслушал. «Он родился в Шанхае и работал школьным учителем в районе Лувань, недалеко от Народной площади.

Он женился на моей матери, Лю Дунмэй, в 1948 году. Она была дочерью солдата Гоминьдана, погибшего во время японского вторжения. Я родился в 1949 году, мистер Ричардс, так что, по крайней мере, у меня день рождения в один день с Китайской Народной Республикой, если не в одном. Когда мне было пять лет, мои родители были вынуждены переехать в провинцию Синьцзян в рамках политики Мао по массовому переселению ханьцев.

Иммиграция. Возможно, вы слышали об этом? Возможно, об этом упоминалось в одной из ваших лекций в Оксфорде? Китаизация , кажется, это называется по-английски. Прошу прощения, если я не прав в произношении. Основанная на советской модели, сталинская идея разбавления коренного народа доминирующей имперской расой, чтобы это коренное население постепенно уничтожалось. Мои родители были двумя из, возможно, полумиллиона ханьцев, обосновавшихся в Синьцзяне в тот период. Моего отца устроили школьным учителем в Кашгаре, и мы жили в доме, принадлежащем уйгурскому землевладельцу, которого мой отец считал казненным коммунистами. Это было частью постепенной чистки мусульманской элиты Мао, казни имамов и знати, конфискации уйгурской собственности и захвата земель.

Все это — исторические факты».

«Пусть цветут сто цветов», — сказал Джо, пытаясь казаться умным, но Ван бросил на него укоризненный взгляд, который поправил его.

«Это пришло позже». В голосе профессора послышалось разочарование, словно его подвёл любимый студент. «Конечно, когда моя семья прожила в Кашгаре два-три года, они узнали о политике, которую мы теперь называем «цветением ста цветов». О, казалось бы, достойном восхищения стремлении партии прислушиваться к мнению своего народа, членов партии, в данном случае уйгурского населения. Но Мао не понравилось то, что он услышал. Ему не нравилось, например, что тюрки-мусульмане возмущались присутствием миллионов ханьцев в своей стране. Ему не нравилось, что уйгуры жаловались на то, что им дают лишь номинальные руководящие должности, в то время как их ханьские заместители пользовались доверием и поддержкой Пекина. Короче говоря, народ требовал независимости от коммунистического Китая. Он требовал создания Восточного Туркестана».

«И что же случилось?»

«Произошло то, что всегда происходит в Китае, когда народ выступает против правительства. Произошла чистка». Ван налил себе ещё стакан воды. У Джо было ощущение, что эта история уже была рассказана много раз, и, возможно, лучше было избежать дальнейших помех. «В Урумчи была созвана партийная конференция, но вместо того, чтобы выслушать их жалобы, провинциальное правительство воспользовалось возможностью…

Арестовали сотни уйгурских чиновников. Пятьдесят были казнены. Без суда, конечно. В моей стране суда не существует. Вот что стало с распустившимися цветами, вот что стало с обещанием Мао создать независимую уйгурскую республику. Вместо этого Синьцзян стал «автономным районом», которым остаётся и по сей день, подобно тому, как «автономным» является Тибет, и мне, конечно же, не нужно вас этому просвещать.

«Мы знаем о параллелях с Тибетом», — сказал Джо, и это заявление было таким же пустым и бессмысленным, как и любое другое, произнесённое им за всю ночь. Что он имел в виду под «мы»? За три года службы в разведке он слышал, как Синьцзян упоминался — сколько? — два или три раза на официальном уровне, и то только в связи с поставками нефти или газовыми месторождениями. Синьцзян был слишком далеко.

Синьцзян был чужой проблемой. Синьцзян был одним из тех мест, как Сомали или Руанда, куда лучше было просто не вмешиваться.

«Позвольте мне продолжить мой небольшой урок истории, — предложил Ван, — потому что это важно в контексте того, что я вам расскажу позже. В 1962 году, движимые голодом и потерей земли и имущества, многие уйгурские семьи пересекли границу с Советским Союзом, в районы, которые мы сейчас знаем как Казахстан и Киргизию. Это был позорный момент для Пекина, ужасная потеря лица в глазах их заклятого врага в Москве, и это создало проблемы для любой уйгурской семьи, оставшейся в Синьцзяне с родственниками в Советском Союзе. В безумии Культурной революции, например, человека могли посадить в тюрьму только за то, что его брат жил в Алма-Ате. Я был тогда подростком, прилежным учеником, и именно в этот период я начал понимать некоторые исторические несправедливости и видеть в своем отце человека, которым он был. Видите ли, в Китае трудно быть смелым, мистер Ричардс. Трудно говорить, иметь то, что вы на Западе назвали бы… «принципы». Делать такие вещи — значит рисковать уничтожением.