«Я патрулирую здесь, на пляже», — сказал он. «А вы?»

«Я? Я был в этом районе на выходных. Чтобы воспользоваться возможностью и посмотреть на белых цапель, которые водятся в заливе в это время года. Возможно, вы видели одну во время патрулирования?»

«Нет», — сказал Андерсон. «Не видел». Он, конечно, не знал, как выглядит белая цапля. «Не могли бы вы показать мне какой-нибудь документ, удостоверяющий личность?»

Вану удалось на мгновение принять обиженный вид. «О, я такие вещи не ношу». Словно в качестве иллюстрации, он демонстративно огляделся, похлопав руками по груди, прежде чем спрятать их в карманы. «Жаль, что вы не видели цаплю. Изящная птица. Но вам ведь нравятся наши окрестности, не так ли? Мне рассказывали – хотя я сам там никогда не бывал – что холмы в этой части Новых Территорий по своему географическому положению очень похожи на некоторые районы Шотландского нагорья.

Это верно?»

«Да, это, пожалуй, так». Андерсон был из Странрара, городка на юго-западе, но это сравнение уже не раз проводилось. «Простите, сэр. Вижу, что у вас бинокль, вижу, что вы, вероятно, тот, за кого себя выдаёте, но мне придётся ещё раз попросить у вас паспорт или водительские права. У вас нет с собой какого-либо удостоверения личности?»

Это был момент истины. Будь Ангус Андерсон другим человеком — менее уверенным в себе, возможно, более доверяющим человеческому поведению...

Десятилетие событий, спровоцированных последующим арестом Вана, могло бы принять совершенно иной оборот. Если бы профессору позволили, как он так отчаянно желал, беспрепятственно дойти до резиденции правительства, имя Джо Леннокса, возможно, никогда бы не прозвучало в тайных коридорах Шанхая, Урумчи и Пекина. Но, к несчастью, тем тихим апрельским утром Вану посчастливилось столкнуться с зорким шотландцем, который почти сразу же уличил его в подделке. Этот чоги не был любителем наблюдать за птицами. Этот чоги был нелегалом.

«Я же тебе говорил. Обычно я не ношу с собой никаких документов, удостоверяющих личность».

«Даже кредитной карты нет?»

Меня зовут Ван Кайсюань, я профессор экономики в университете здесь, в Гонконге. Если вы не уверены, пожалуйста, позвоните на коммутатор кафедры. По средам мои коллеги обычно уже к восьми часам утра садятся за столы. Я живу по адресу: Хойван-роуд, 71, Яу Ма Тэй, квартира 19. Я понимаю, что у полка «Чёрный дозор» важная задача в эти трудные месяцы, но я живу в Гонконге с самого детства.

Андерсон отстегнул рацию. Чтобы сообщить о наблюдении, потребуется всего десять секунд. Казалось, у него не было другого выбора. Этот парень был мошенником, который использовал тактику вопросов и хвастовства, чтобы сбить его со следа. Подразделение Льюнга могло прибыть на патрульной лодке ещё до семи часов. Пусть разбираются.

«Девять, это Один Ноль, приём».

Теперь Вану предстояло сделать выбор: продолжать лгать и позволить солдату доставить его к иммиграционной службе, что грозило немедленной депортацией обратно в Китай, или же попытаться поговорить по рации, спровоцировав физическое столкновение с шотландцем вдвое моложе и почти вдвое выше. В сложившихся обстоятельствах выбора, казалось, не было.

Он выбил рацию из рук Андерсона прежде, чем тот успел среагировать. Когда рация упала в песок, Андерсон выругался и услышал, как Ван сказал:

«Простите, простите», — сказал он, отступая. Что-то в этом жесте капитуляции и извинения на мгновение убедило его не наносить ответный удар.

Некоторое время двое мужчин молча смотрели друг на друга, пока трескучий голос из песка не произнес: «Один Ноль, это Девять. Продолжайте, приём».

И всё стало зависеть от того, кто моргнет первым. Андерсон наклонился, не спуская глаз с Вана, и поднял рацию, словно револьвер с земли. Ван посмотрел на ствол винтовки Андерсона и начал говорить.

«Пожалуйста, сэр, не отвечайте на радио. Я прошу вас выслушать меня. Я сожалею о том, что сделал. Скажите им, что это была ошибка. Умоляю вас, сообщите им, что вы решили свою проблему. Конечно, я не тот, за кого себя выдаю. Я вижу, что вы умный человек и что вы всё поняли.

Но я прошу вас обращаться со мной корректно. Я не обычный человек, который переплывает залив посреди ночи. Я не иммигрант, ищущий работу. Мне не нужно гражданство, статус беженца или что-то большее или меньшее, чем внимание британского губернатора в Гонконге. Я несу с собой информацию, жизненно важную для западных правительств. Это всё, что я могу вам сказать. Поэтому, пожалуйста, сэр, не отвечайте на эту радиостанцию.

«Я должен ответить». Андерсон с удивлением услышал в его голосе нотки примирения. Встреча приобрела сюрреалистический оттенок. Сколько китайцев с материка высыпали на пляж в шесть утра, чтобы говорить о Дэвиде Роузе в Хуке на беглом английском, почти без акцента? И сколько из них утверждали, что обладают политической информацией, требующей встречи с губернатором Крисом Паттеном?

«Какого рода информация?» — спросил он, пораженный тем, что он еще не засунул запястья Вана в набор пластиковых наручников и не повел его вверх по лестнице.

Пляж. Голос снова произнес: «Один Ноль, это Девять. Пожалуйста, продолжайте, приём», — и Андерсон оглянулся на бледные очертания Китая, размышляя, что же, чёрт возьми, делать. Рыболовная лодка входила в залив. Ван повернул голову и посмотрел прямо в глаза Андерсону.

Он хотел донести всю тяжесть ответственности, которая теперь на него легла.

«У меня есть информация об очень высокопоставленной фигуре в Пекине, — сказал он. — У меня есть информация о возможном бегстве высокопоставленного чиновника из китайского правительства».

3 ЛЕННОКС

Джо Леннокс вышел из «Джардин-Хаус» в семь часов вечера, сдержанно кивнул французскому инвестиционному банкиру, когда тот опрокинул две порции водки с тоником в баре «Капитан» отеля «Мандарин Ориентал», остановил такси на Коннот-роуд, прорвался сквозь пробку, направляясь на запад, в Мид-Левелс, и ровно в 20:01 вошёл в «Рико». Это был подарок. Он всегда приходил вовремя.

Я сидел в глубине ресторана, пил «Циндао» и читал статью в South China Morning Post о перспективах победы лейбористов на предстоящих выборах в Великобритании. Рыжеволосая канадка за соседним столиком ела раков и бросала на меня косые взгляды из-за сигареты, которую я курил. Когда она слишком часто кашляла и махала рукой перед лицом, я потушил её. Кондиционер работал на полную мощность, и казалось, что все в зале дрожат.

Джо выглядел так, как всегда выглядел в те времена: подтянутый и не поникший, его характерное непроницаемое выражение лица становилось всё более оживленным, когда он встретил мой взгляд через всю комнату. На первый взгляд, полагаю, он ничем не отличался от любого другого прилично выглядящего Джардина Джонни в валлийском стиле.

И костюм Джеффриса, того самого, кто каждый день вертит миллионами в Fleming's и Merrill Lynch. В этом, полагаю, и заключалась вся суть Джо Леннокса. Именно поэтому они его и выбрали.

«Здесь холодно», — сказал он, но снял куртку, когда сел.

«Что ты читаешь?»

Я рассказал ему об этом, и он позволил себе высказать умеренно критическое мнение об авторе статьи — бывшем министре кабинета консерваторов. (На следующий день я просмотрел несколько газетных вырезок и увидел, что тот же самый вельможа написал пару статей в британской прессе, критикующих Паттена, что, вероятно, объясняло враждебность Джо.) Он заказал себе «Циндао» и наблюдал, как канадка, разделавшись с раками, складывает нож и вилку.

«Давно здесь?» — спросил он.

«Примерно десять минут».

На нём была тёмно-синяя рубашка, а его предплечья загорели после прогулки с Изабеллой по Новым Территориям в прошлые выходные. Он достал пачку сигарет и наклонился к канадке, чтобы спросить, не будет ли она против, если он закурит. Казалось, её настолько ошеломило это элементарное проявление вежливости, что она без колебаний кивнула в знак согласия, а затем искоса посмотрела на меня, словно я получила ценный урок обаяния. Я улыбнулась и закрыла «Почту » .

«Рад тебя видеть», — сказал я.

"Ты тоже."

К этому моменту мы дружили уже почти год, хотя казалось, что дольше. Жизнь за границей может иметь такой эффект: проводишь так много времени, общаясь с относительно небольшой группой людей, что отношения становятся крепче, что необычно и не всегда здорово. Тем не менее, знакомство с Джо стало одним из самых ярких впечатлений моего короткого пребывания в Гонконге, где я жил и работал с осени 1994 года. Поначалу я не был уверен в том, насколько эта привязанность была взаимной. Джо был невероятно преданным другом, забавным и умным собеседником, но часто бывал замкнутым и эмоционально нечитаемым, с привычкой – несомненно, связанной со спецификой его профессии –

держать людей на расстоянии вытянутой руки.

Чтобы объяснить, как мы познакомились. В 1992 году я освещал осаду Сараева, когда на пресс-конференции ко мне подошла женщина из разведки.

Офицер, работающий под прикрытием в ООН. Большинство иностранных журналистов время от времени становятся потенциальными источниками информации, которую разведслужбы выдают за своего потенциального источника.

Некоторые слагают песни и пляски о важности сохранения журналистской честности; остальные же радуются тому, что на нашем банковском счёте каждый месяц появляется необлагаемый налогом целую тысячу долларов благодаря дельцам из Воксхолл-Кросс. Наша женщина в Сараево отвела меня в тихую комнату в аэропорту и, за бокалом-другим поддельного ирландского виски, привлекла меня в качестве агента поддержки. В течение следующих нескольких лет, в Боснии, Кигали и Шри-Ланке, со мной связывалась SIS и просила передавать любую информацию о местных событиях, которую я считал полезной для бесперебойной работы нашей зелёной и приятной страны. Лишь изредка у меня возникали поводы пожалеть об этих отношениях.

Джо Леннокс покинул школу – дорогую, с проживанием в пансионе – летом 1989 года, когда произошла трагедия на площади Тяньаньмэнь. Он не был выдающимся учеником, по крайней мере по меркам школы, но закончил её с тремя хорошими оценками A-level (по французскому, испанскому и истории), местом в Оксфорде и личным обетом никогда не подвергать своих детей странностям английской частной школьной системы. Современники вспоминают его как тихого, популярного подростка, который довольно усердно учился и не привлекал к себе внимания, в основном, как я подозреваю, потому, что родители Джо никогда не упускали возможности напомнить сыну об «огромных финансовых жертвах», на которые они пошли, чтобы отправить его в другую страну.

В отличие от большинства своих современников, которые отправлялись собирать фрукты в Австралию или покуривать травку по полгода на Самуи, Джо не стал брать академический отпуск, а сразу отправился в Оксфорд изучать мандаринский диалект в рамках программы бакалавриата с отличием в Уодхэме. Четыре года спустя он окончил университет с отличием и в конце 1993 года был замечен преподавателем в Школе восточных и африканских исследований, куда он пришёл узнать о возможности получения докторской степени. Он прошёл пару собеседований в Карлтон-Гарденс, без труда сдал экзамены на государственную службу и к новому 1994 году был положительно оценен. Спустя годы мы с Джо ужинали в Лондоне, и тогда он начал откровенно рассказывать о первых месяцах своей службы в разведывательном управлении.

«Подумайте об этом», — сказал он. «Мне было двадцать три. С восьми лет я знал только строгие британские институты. Подготовительная школа, государственная школа, колледж Уодхэм в Оксфорде. Ни значимой работы, ни серьёзных отношений, год на Тайване, где я изучал китайский, где все ели лапшу и сидели в своих кабинетах до одиннадцати вечера. Когда Управление проверяло меня на предмет наличия у меня полицией предварительного заключения, я чувствовал себя посмешищем: ни судимости, ни долгов, ни твёрдых политических взглядов — в конце концов, это были годы майора; одна таблетка экстази, проглоченная в ночном клубе Лидса в 1991 году. Вот и всё. Я был совершенно чистым листом, tabula rasa . Они могли делать со мной всё, что им заблагорассудится».

Проверка привела его в Сенчури-Хаус, в последние месяцы перед переездом в Воксхолл-Кросс. Джо был направлен на IONEC, легендарный вводный курс для новых сотрудников МИ-6, вместе с тремя другими выпускниками Оксбриджа (все мужчины, все белые, всем около тридцати), двумя бывшими солдатами (оба из Шотландской гвардии, через Сандхерст) и сорокалетней валлийкой-биохимиком по имени Джоанна, которая уволилась через шесть недель, чтобы занять должность с годовой зарплатой 150 000 долларов в Массачусетском технологическом институте. В первый же день Джо «С» сообщил новичку, что SIS по-прежнему играет важную роль в мировых делах, несмотря на окончание холодной войны и распад Советского Союза.

Джо особенно помнил, что Шеф с самого начала особо подчеркнул важность «особых отношений с нашими братьями по ту сторону океана» и похвалил ЦРУ за его «исключительные технические ресурсы», без которых, как предполагалось, СИС была бы бесполезна.

Джо слушал, кивал и не высовывался, и через два месяца его отправили в учебный центр для шпионов в Форт-Монктоне, где он уговаривал незнакомцев в пабах Портсмута поделиться номерами своих паспортов и научился стрелять из пистолета. Из источников, с которыми я общался, довольно ясно, что Джо, несмотря на свой возраст, считался своего рода звездой. Шпионы, явные или нет, обычно действуют из безопасных британских посольств за рубежом, используя дипломатическое прикрытие для переброски агентов на враждебные территории. Однако с самого начала предполагалось, что Джо будет наиболее эффективен, работая под неофициальным прикрытием в Азии, на долгосрочной и негласной основе от Службы. Это, безусловно, было его преимуществом. Пока его коллеги из IONEC работали в Лондоне, анализируя разведданные и готовясь к своим первым зарубежным командировкам, Дальневосточное управление подыскивало Джо работу в Гонконге, якобы экспедитором в Heppner Logistics, судоходной компании, базирующейся в…