«Тогда сделай это!» — кричу я. « Приди. Не думай об этом. Идите нафиг, ёбаные твари. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Я не шпион. Сделай это, блядь».

Резкий удар по голове, тыльной стороне ладони, а затем что-то врезается мне в колени, словно деревянная палка или шест. Шея скручивается, слезы наворачиваются на глаза. Я снова кричу на них.

«Вы — животные. Вы предаете своё дело». Откуда эта сила? Необычайное неповиновение вспыхнуло во мне и взяло верх. «Вы не знаете, что происходит. Есть другой GAL. Я знаю о GAL. Убейте меня и сожгите, и вам всем придёт конец».

кости . Я не могу перестать кашлять. Наконец, наконец, женщина спрашивает: «Что вы имеете в виду?», и в её голосе впервые слышится нотка тревоги. Что значит другая ГАЛ? Что ты имеешь в виду, Алек?

Обращение ко мне по имени ощущается как благословение. У меня есть шанс остановить этот кошмар. Выпрямившись, рискуя получить ещё один удар от одного из мужчин, я говорю очень медленно, стараясь говорить как можно более правдиво и осторожно.

«Меня отправили в Сан-Себастьян. Банк отправил меня в Доностию. Я встретился с Микелем Аренойзой и взял у него интервью. Мне нужно было задать ему несколько вопросов по работе. Он был со мной добр. Он сказал, что нам нужно встретиться в Мадриде, и позвонил мне в день своего исчезновения. Он позвонил из аэропорта, и мы договорились о встрече». Кто-то отодвигается от стула и прислоняется к плите. Я слышу, как она едва слышно двигается по каменному полу. Я отчаянно пытаюсь вспомнить детали, и мне помогает то, что мне не приходится лгать. «Господин Аренаса не пришёл на встречу. Я ждал его в баре на Гран-Виа».

Museo Chicote. Это известный бар. Я думал, он был с девушкой, и поэтому он был в Мадриде. У него была любовница. Хочу разобраться.

«Тебе нужно это знать. Я правильно говорю?»

«Кто?» — спрашивает женщина.

Я замолкаю, пытаясь сделать чистый, спокойный вдох под капюшоном. О чём она говорит? Хочет ли она узнать о Росалии? Почему главарь спросил «Кто?» Я потерял ход мыслей. Мне хочется попросить кого-нибудь из мужчин снять капюшон и дать мне стакан воды, но это означало бы рисковать получить ещё один удар.

«Её зовут Росалия Диесте. Её отчима убили бойцы ЭТА на станции Чамартин. Это была одна из ваших операций, давным-давно. Она соблазнила его, потому что он был батасуной. Она хотела его смерти. Это была месть. Я последовала за ней, потому что мне нравился Микель. Я пыталась его найти».

Что-то происходит. Я чувствую прикосновение металла к коже бицепса.

Нож. Верёвка, которой был завязан мешок, перерезана. Затем они срывают капюшон и тут же очень туго завязывают мне глаза. Я не вижу ничего, кроме вспышки света. Я хватаю ртом воздух в сарае и жалобно кричу, словно освободившись из чёрной дыры. Затем женщина говорит: «Продолжай».

«Я банкир, частный банкир. Я не шпион. Пожалуйста, не сжигайте меня».

Пожалуйста, не дави на меня». Так тяжело думать. «Я пошёл за ней, потому что мне было интересно. Я знал об этой девушке и не хотел рассказывать полиции или журналистам, которые мне звонили, потому что это был секрет. Понимаете?

Микель сказал мне никому не говорить. Он был моим другом. Потом я увидел Росалию с Луисом Бусконом. Ты знаешь Луиса Бускона? Он из GAL. Я уверен в этом. Есть журналист, Патчо Зулайка, который всё об этом знает. Может быть, ты его знаешь. Думаю, ты его знаешь. Он работает на Ахотсу. Он не знает про Бускона, потому что я ему не доверяю. Но он знает про GAL. Он рассказал мне за обедом. Ты должен мне поверить. Тебе нужно поговорить с ним.

Ничего не сказано. Абсолютная тишина, минута поминовения усопших. И вдруг, яростно, словно в телевизоре включили звук на полную, я слышу, как они спорят на баскском. Даже в своём безумном состоянии я понимаю, что сказал что-то, что их расстроило, что-то, что, возможно, сохранит мне жизнь.

Возможно, мне не придётся рассказывать им о Китсоне. Если меня посадят на плиту, я расскажу им о Китсоне. Не думаю, что смогла бы удержаться. Мне нравится Ричард. Он – тот, кем я хотела быть. Но если меня посадят на плиту и зажгут газ под моими голыми бёдрами, видит Бог, я не знаю, что им скажу.

«Повтори это имя», — говорит она. «Ты назвал имя Луис Бускон?»

«Да, да». Я вцепился в это, как в еду. «Луис Бускон. Его также зовут Абель Селлини. Он работал с Диесте. Он убил Аренасу и отвёз тело в Вальделькубо. Поэтому я был там сегодня. Бускон — португальский наёмник. Хуан Эгилан… Не помню его имени. Тот, которого похитили…»

«Хуан Эгилеор».

«Да. Его похитили испанцы. И Отаменди тоже. Его застрелили, потому что он один из вас. Они ненавидят вас. Они считают вас террористами. Они фашисты, которые не верят в правое дело».

Они снова возвращаются к своему разговору. Мне нужно всего лишь полчаса, чтобы отдохнуть и набраться сил. Я бы всё отдал за это. Я бы всё отдал, чтобы обнять Софию и вернуться в наш отель в Санта-Ане. Если меня перестанут бить, если меня отпустят, я скажу ей, что люблю её. Если уберут газ, я скажу ей, что люблю её.

«Луис Бускон — это человек, о котором мы знаем. Откуда вы узнали его имя?»

«Я подкупил консьержа в отеле».

«Какой отель?»

«Вилла Карта в Мадриде».

«А откуда вы знаете, что он португальский наёмник? Откуда частный английский банкир может знать что-то подобное?»

Как мне на это ответить? Я словно чувствую, как все трое приближаются ко мне, закрывая пространство. Должно быть, легче лгать, ведь они не видят моих глаз, но я не могу придумать, что сказать.

«Мне рассказал консьерж. Мне рассказал Альфонсо». Обнаруженный обман – настоящее чудо. «Он сказал, что Бускон постоянно останавливается в отеле, и сотрудники проверили его вещи. Отель знает о поддельных паспортах и о всех деньгах, которые он хранит в сейфе. Он забронировал номер под именем Абеля Селлини. Полиция держит его под наблюдением, но не арестовывает из-за его действий против ЭТА. Разве вы не понимаете? Они хотят, чтобы он продолжал. Он возглавляет GAL».

«Это маловероятно». Ответ женщины очень резкий, и я чувствую панический страх перед новым избиением. Если они мне не поверят, они пустят газ.

А потом всё кончено. Они говорят по-баскски, и один из них возвращается к плите. Если я снова услышу щелчок зажигалки, думаю, я закричу.

Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь.

«Почему это маловероятно?»

«Потому что мы давно знаем о сеньоре Бусконе». Голос женщины направлен в сторону от меня, как будто она смотрит в сторону двери. Интересно, есть ли в комнате ещё кто-то, четвёртый? Хотелось бы, чтобы кто-нибудь из мужчин что-нибудь сказал. «Он сообщник…»

Министерство внутренних дел. Один из его старейших друзей — второй после самого министра.

Вы встречали этих людей?

«Нет, конечно, нет. Конечно, нет».

«Тогда зачем вы в это вмешиваетесь?»

«Я вам уже сказал. Я к этому не причастен».

«Вы не знаете Хавьера де Франсиско?»

«Нет». И это правда.

«Если будет ещё один GAL, им будет управлять Франсиско. Он — подонок. Ты же знаешь, что он был солдатом во времена Франко?»

«Я же сказал, я ничего о нем не знаю».

«Тогда позвольте мне просветить вас. Ему противостоял молодой баск, храбрый парень из Памплоны. И де Франсиско схватил этого парня, который ничего не сделал, и с двумя своими людьми отправился в деревню, где избивал его лопатами до тех пор, пока он не умер. Так что этот человек знает, что значит убивать, как трус. Он — чёрная змея испанского правительства. И всё это было скрыто коррумпированным правительством, которому вы служите».

«Это неправда». Я не понимаю, какую связь она проводит между Франсиско и Бусконом, между убитым мальчиком и солдатами давным-давно. Я знаю, что выберусь отсюда живым, если смогу доказать подлинность того, что рассказала мне Зулейка. И всё же он, должно быть, уже поделился своей теорией с моими похитителями. Сильные волны боли пульсируют в левой части моей головы, не давая возможности думать. Этого ли всё это время хотел Китсон? Он меня подставил? Я не могу понять. Если бы сейчас вошёл Хулиан, или Саул, или София, это было бы как-то понятнее. Я не могу рассуждать. «Я же тебе говорил.

Я частный банкир. Живу один в Мадриде». Я говорю то, что они уже слышали, но от этого ничего не осталось. «Меня заинтересовало, что случилось с Микелем. Он мне нравился, правда нравился. Мне не следовало следить за Бусконом. Мне не следовало следить за девушкой. Мне просто было скучно. Извините. Мне очень жаль. Я не шпион».

И тут снова начинается избиение. После этого я ничего не помню. Никаких разговоров, никаких вопросов, никакого страха и даже боли. Я ничего не помню.

OceanofPDF.com

ТРИДЦАТЬ

Вне

Есть голландский фильм «Исчезновение», в котором человек просыпается в собственном гробу. Его похоронили заживо. В финальной сцене его оставляют одного страдать от этого ужасного конца, этого кошмара удушья, и зрители, охваченные страхом, уходят в ночь. И то же самое происходит после моего собственного ужаса, когда я просыпаюсь в полной темноте живой смерти. Я лежу на боку. Когда я протягиваю правую руку, она упирается в стену. Когда я вытягиваю ее над головой, она сталкивается с жесткой пластиковой панелью, отчего мои пальцы и запястье онемевают от боли. Мои ноги могут выдвинуться не больше чем на два-три дюйма, прежде чем их тоже останавливает жесткая, неподвижная поверхность.

Всё вокруг кажется мне совершенно замкнутым. Только когда я поднимаю руку над лицом, словно пытаясь найти крышку гроба, я нахожу открытое, чистое пространство.

Чувства постепенно пробуждаются. Я одет. Давно не помню, чтобы было теплее. На ногах туфли, и глаза постепенно привыкают к свету. Но когда я поднимаю голову, пытаясь сесть, мигрень пронзает мой череп, поднимая рвоту к горлу. Боль настолько сильна, что мне приходится снова лечь в темноту, тяжело дыша и сглатывая.

Я снова чувствую правой рукой, медленно постукивая по панели над головой. Чувствую странный, узнаваемый запах, смесь алкоголя и сосны, та самая кислая кислинка в горле. Мои пальцы обхватывают что-то похожее на дверную ручку. Подняв голову, рискуя испытать боль, я тяну за неё, и в пространство тут же вспыхивает яркий свет. Когда я открываю глаза,

Я вижу, что лежу на заднем сиденье машины, припаркованной в крошечном гараже из шлакоблоков. Я внутри Audi. Что я здесь делаю?

Мука от того, что я прошу своё скрюченное тело пошевелиться, пожалуй, хуже любой боли, которую я могу вспомнить на допросе. Всё ломит: ступни, икры, бёдра, руки, плечи, шея, сливаясь в единое осознанное страдание. Меня мучает жажда. Мне приходится сидеть с открытой дверью, опустив ноги на землю, целых тридцать секунд, пока я собираюсь с силами, чтобы встать. На животе ужасные синяки, алая карта, которая ужасает меня, когда я поднимаю рубашку, чтобы взглянуть на неё. Это моя одежда, та, в которой я была в Вальделькубо; на мне больше нет тех тряпок. Я пытаюсь перенести вес на ноги, но боль мешает идти. Сделав всего два шага, я открываю пассажирскую дверь и падаю на сиденье.

Бардачок открыт. Внутри я вижу свой бумажник, два мобильных телефона и зарядные устройства к ним. Это сбивает с толку. SIM-карты внутри, я включаю телефоны, но они разряжены. Зачем им их мне возвращать? Этаррас забрали из моего бумажника всё, кроме двадцати евро, но кредитные карты, фотографии Кейт, мамы и папы – всё на месте. За рулём я вижу ключи в замке зажигания. Ключи от улицы Принсеса, от почтового ящика, даже от квартиры в Андалусии.

Что это за место? Комната ожидания смерти? Мои похитители явно ушли, но я понятия не имею, где я, когда и когда, каковы их причины, и имею ли я право на жизнь. Я осматриваю своё небритое лицо в зеркало заднего вида на предмет синяков и порезов, но, к счастью, оно не имеет никаких следов. Они не хотели, чтобы публика увидела моё избитое лицо, если я пойду к прессе. Это было бы плохо для поддержки ЭТА. Они всё время думали о презентации.

Снова встав, опираясь на открытую дверь, я очень медленно, словно старый калека, иду к входу в гараж. Воздух спертый и влажный. Я ощущаю свой собственный запах, кислое дыхание и пот.

Дверь не заперта. Когда я поворачиваю ручку, она легко поднимается над моей головой, открывая бесплодный пейзаж из пыли и низких бледных холмов. Это не фермерский дом. Это другое место. Мы покинули Страну Басков и направились на юг, в пустыню. Похоже на Арагон.

Обретая новые силы в опьяняющем ощущении свободы, я обхожу гараж, где нет ничего, кроме старых пластиковых мешков и луж мутной воды. На куче дров лежит мёртвая птица. Я слышу шум проезжающих машин, шорох моторов и шин по асфальту. Второе, более крупное здание…

Вернувшись из гаража, разгромленная и открытая стихиям. Меня непреодолимо тянет покинуть это место и освободиться. Моё затекшее тело постепенно расслабляется, но если я скоро не выпью, водить будет практически невозможно. У меня хватает присутствия духа, чтобы наклониться и проверить под машиной, нет ли там бомбы, но бёдра, спина и мигрень ревут от боли, когда я это делаю. Затем я опускаюсь на водительское сиденье, поворачиваю ключ зажигания и медленно выезжаю на грязную дорогу.

Зрение, кажется, в порядке. Я пока не проверял остальное тело на наличие следов или шрамов, но смогу сделать это, как только найду отель. Радио работает. Просто снова услышать человеческие голоса, восстановить связь с миром — это словно благословенный второй шанс. Проходит несколько минут, прежде чем я узнаю день и дату — суббота, 19 апреля — но часы на приборной панели показывают 4:06 утра. Должно быть, это неправда; должно быть, они с этим поиграли. Затем в 17:00 на Cadena Ser выходят новости. Ведущий долго говорит о похищении Эгилеора и вторжении в Ирак. Статую Саддама Хусейна снесли в центре Багдада, и какой-то идиот-янки попытался водрузить на ее место звездно-полосатый флаг. Коллега Аренасы потребовал полного расследования обстоятельств его смерти, но нет ни слова о Диесте или Бусконе, о Хавьере де Франсиско или о грязной войне. Моё собственное исчезновение, похоже, осталось совершенно незамеченным.