Нет столовых приборов, нечего пить, но я поглощаю еду грязными руками, завернувшись в одеяло, отчего моя кожа чешется и воспаляется.

Это безвкусное рагу, приготовленное из риса, моркови и старого мяса, полное жира и

Хрящ, годный только на соль и энергию. Я делаю ложку из трёх средних пальцев правой руки и с безумной скоростью запихиваю в рот клейкий соус. Меня ужасает, как быстро я превратился в животное. Каким-то образом в комнату пробралась муха, которая жужжит над едой и мочой, прежде чем устроиться в моей засохшей рвоте.

Почему они не приходят за мной? Почему они не задают мне никаких вопросов?

После всех моих страданий, после всех этих страданий, после смерти Кейт, после всех лет одиночества и глупости изгнания, это – абсолютная низшая точка. Я дышу и вдыхаю жалкий ужас. Мужчины и женщины из ЭТА безжалостны в своем стремлении к цели и не остановятся ни перед чем, если я не дам им то, чего они хотят. Но что это? Что привело меня сюда? В оцепеневшей панике плена я могу предположить лишь одно: Зулейка виноват во всем этом, что он – ставленник этих людей, их марионетка и орудие пропаганды. Он сделал два телефонных звонка, оба на баскском, пока мы ели.

Должно быть, он вёл их ко мне, подставлял. Зулейка заказала обед не для того, чтобы продлить нашу беседу, а чтобы дать нам больше времени добраться до гаража.

Ночь становится непроглядно-чёрной, безлунной. Птицы замолчали, машин больше нет. Изредка где-то вдали лает собака, но я так и не слышу никого из своих похитителей. Чувство изоляции усугубляется шумом пролетающих высоко над головой самолётов, последний из которых пролетает, наверное, в одиннадцать или двенадцать часов. Помню, как ребёнком в школе-интернате в Англии я смотрел на самолёты, вылетающие из Лондона, и завидовал свободе и роскоши пассажиров. Я представлял себя узником, неспособным сбежать и присоединиться к ним в далёких странах. Сейчас всё это кажется нелепым. Я не могу даже представить себе это путешествие, принятые решения, которые привели меня к этому ужасу, к этому невероятному концу.

Затем приходит женщина. Она ждёт по ту сторону двери и велит мне встать у окна спиной к комнате.

«Если ты подойдешь ко мне, мы тебя убьем», — говорит она по-испански, и эта угроза настолько банальна, настолько очевидна и бесчеловечна, что мне трудно связать ее с женщиной. Она заставляет меня ответить: «Понимаешь?», и я говорю первые слова своим похитителям.

«Понимаю. Я стою у окна». Щелкает замок, поворачивается ручка, что-то кладётся на пол, и она выходит из комнаты. Кажется, я слышал, как она шмыгнула носом и даже поперхнулась от зловония. Дверь снова запирается, и с другой стороны она говорит: «Выпей, если хочешь».

«Спать». Но внезапное проникновение света с лестницы резало мне глаза, и мне не сразу удаётся снова привыкнуть к темноте. По пути к двери я чуть не опрокидываю стакан с водой, и мои пальцы ног натыкаются на кусок ткани. Мне оставили рваные хлопковые шорты. Я натягиваю их, глотаю воду двумя большими глотками и откидываюсь на кровать. Мне снятся мама и Кейт. Мне снится дом.

Должно быть, в воде было какое-то успокоительное. Я просыпаюсь во вторник ночью от какого-то бурного шума. В комнате со мной двое мужчин, и мне в лицо направлен яркий свет. Оба в балаклавах, они срывают с меня одеяло, кричат: «Просыпайся! Вставай с кровати, чёрт возьми!», затем поднимают меня, хватают за руки и бьют по лицу. Так же быстро они исчезают. Темнота, как дверь, снова запертая, и их шаги затихают. Я ничего не вижу и не слышу. Голова кружится, мозг онемел. Смутно до меня доходит, что это первые стадии депривации сна. Если это так, то они вернутся через полчаса, потом ещё раз перед рассветом, и так будет продолжаться до завтра. Идея в том, чтобы дезориентировать и напугать, довести узника до самой бессознательной стадии, а затем разбудить его, чтобы он начал бояться даже самого сна.

Я ложусь и пытаюсь собраться с силами. Мне нужно с этим бороться. Но я настолько дезориентирован, что едва могу сосредоточиться. Сколько я спал? Сколько часов мне понадобится, чтобы не потерять голову, когда начнутся пытки? Впервые я сталкиваюсь с возможностью собственной смерти и почти рад этому. Если бы я остался с Литиби и Хоуксом, если бы «ОПРАВДАНИЕ» сработало, подготовили бы меня Пятый или Шестой к чему-то подобному; был бы я лучше подготовлен? Я чувствую запах мочи и рвоты в комнате и снова испытываю отчаянный позыв к мочеиспусканию, неподвижно лёжа на кровати, пытаясь его прогнать. И затем должен пройти ещё час, прежде чем они снова появятся, те же двое мужчин, тот же шум у двери, так что на этот раз я готов к ним, уже проснувшись, когда мне в лицо светит фонарик. Я считаю своим маленьким триумфом то, что мне удаётся сесть прежде, чем они успевают меня схватить, и, возможно, в отместку они обвиняют меня в том, что я сдернул одеяло, что я разгромил комнату, и один из них сильно ударяет меня кулаком дважды по почкам. Меня снова тошнит, и тут же. Я роняю лицо на край кровати.

и, должно быть, рвота попала им в ноги, потому что меня бьют кулаками по затылку.

«Шпионка чёртова», – произносит голос, но смысл, подтекст до меня доходит не сразу. Рвота лишила меня дыхания, и я слышу на лестнице быстрый и дикий смех. В носу щиплет, едкая боль в горле. По какой-то жалкой причине я жажду присутствия этой женщины и чувствую, что вот-вот расплачусь. Не плачь, Алек. Не жалей себя за то, что здесь произошло. Я старательно снова сажусь, отхожу от кровати к окну, всё ещё закутанная в одеяло, пытаясь успокоиться, делая глубокие вдохи свежего воздуха.

Но они меня держат. Они полностью контролируют. Весь следующий день, несмотря на назначенную встречу с Китсоном, долгие часы солнечного света и подъезжающую к дому машину, я не могу заснуть. Мне приходится справлять нужду в том же отвратительном углу комнаты, где мухи теперь роятся и жужжат вокруг моего тела. Откуда они взялись?

Женщина предлагает мне еду, от которой я не могу отказаться из-за своей трусости и голода.

Иногда я пью воду, не зная и не заботясь, откуда она взялась и что в ней. Со временем только один из них поднимается наверх и не даёт мне уснуть, просто стуча в дверь, тряся ручкой и выкрикивая ругательства, которые испаряются в нищете моей тюрьмы. Ни разу я не окликну их, ни разу не отвечу. Я сохраняю хотя бы это маленькое достоинство. Но в остальном я сломлен, я конченный человек. Если Китсон скоро не придёт за мной, боюсь, я просто никогда не уйду отсюда.

Должно быть, уже третий день, а может, и четвёртый, когда они приходят, все трое, и выводят меня на свет. Бледный полуголый англичанин, шпион, ковыляет под дождём по грязному двору, окружённому фермерскими постройками.

Мы не задерживаемся надолго, и я вижу лишь фрагменты зелёных окрестных холмов. В балаклавах они ведут меня в сарай метрах в пятидесяти от входной двери и приказывают встать у дальней стены, подняв руки над головой.

Я знаю, что нас ждет.

Ледяная вода из шланга обрушивается мне на живот, а затем тот, что поменьше, обрызгивает её узкой струёй. Когда я пытаюсь проглотить её, ощутить вкус этой восхитительно свежей воды, он кричит мне: «Не пить. Мойся!», и я начинаю…

Мою промежность, задницу и ступни, затем медленно под мышками, снимая грязные хлопковые шорты, потому что меня давно перестало волновать смущение наготы. Я не спал несколько дней, но эти первые мгновения совершенно ясны: вода отдаёт дождём и будит меня. Маленький розовый кусок мыла брошен на землю, и я чувствую запах дерьма, рвоты и стыда, стекающих с меня, когда я им пользуюсь. Худая женщина в дешёвых кожаных ботинках и светло-голубых джинсах села на металлический стул в центре сарая. Третий мужчина захлопнул дверь и встал рядом с ней с пистолетом в руке. Он тоже в джинсах и белых кроссовках, и, скорее всего, это он плеснул мне в лицо кофе. У всех троих чёрные, неподвижные глаза. На полу солома и засохшая грязь, стоит застоявшийся запах навоза, но, похоже, ферму не обрабатывали годами. У дальней стены, метрах в двадцати от меня, покрытый синим брезентом, висят ржавые предметы. С потолка свисает одинокая яркая лампочка, но сквозь крышу и стены всё ещё видны прорези и пятна света.

Как только шланг отключают, меня, мокрого и голого, запихивают на маленький деревянный стульчик, к которому мои руки и ноги крепко привязывают электрическими гибкими кабелями. Я не сопротивляюсь и не жалуюсь. Всё моё тело покрыто рубцами и укусами, которые от воды начинают зудеть. Затем мне на голову накидывают мешок из мешковины и обвязывают плечи чем-то, похожим на очень тонкую верёвку. Когда меня запихивают в багажник, они ударили меня левым плечом о машину, и именно в этот синяк верёвка теперь впивается, словно проволока для сыра.

«Какое у тебя настоящее имя?»

Женщина высказалась. Она явно лидер. Я слышу, как мужчина, связавший меня, возвращается к двери.

«Меня зовут Алек Милиус».

Я ничего не вижу внутри мешка, который уже очень горячий, но эти первые мгновения странно спокойны. Я знаю, что моё тело слабое и бледное, что моя нагота лишает мужественности, но каким-то образом сильная усталость и голод, которые я ощущаю, на самом деле помогают мне.

«На кого вы работаете?»

«Я частный банкир. Работаю в банке Endiom». Мне требуется много времени, возможно, слишком много, чтобы выговорить буквы. «ENDIOM — это британская компания с офисом в Мадриде».

Кулак врезался мне в живот, сгибая меня пополам. Я его не услышал.

У меня перехватывает дыхание, оставляя пустоту, в которой я задыхаюсь и кашляю. В подкладке мешка застревают частицы земли, которые застревают в горле. Я не могу дышать. Пытаюсь говорить, но не могу. Женщина говорит: «Перестань врать. На кого ты работаешь?», но я не могу ответить. Гибкие ремни, связывающие мои руки, слишком тугие, и кажется, будто весь мой вес приходится на разорванные запястья.

И снова: «На кого вы работаете?»

Когда я даю тот же ответ – одно-единственное слово «Эндиом» – меня бьют второй раз, и моему нападающему приходится принять на себя вес моей головы, когда я падаю вперед. Его рука закрывает мне рот сквозь мешок, и мне хочется укусить его, чтобы вернуть боль. Женщина говорит что-то по-баскски, чего я не понимаю. Затем меня накрывает сильная волна тошноты, и я думаю, что меня, возможно, вырвет. Она снова задает вопрос, и, не отвечая, я слышу хрюканье мужчины рядом со мной, как будто он готовится к новому удару. Я пытаюсь напрячь мышцы живота, чтобы подготовиться к нему, но я потерял весь физический контроль над нижней частью тела. Затем щелчок зажигалки прямо у моего уха. О, Иисусе, он собирается поджечь мешок? Собрав отчаянные силы, я кричу: «Ради Христа, я не гребаный шпион. Ты сказал, что я шпион. Когда он принес еду три дня назад. «Когда он не давал мне спать».

Щелкает зажигалка. Мне удаётся отодвинуть стул, чтобы избежать этого звука. Тишина. У двери охранник, бросивший кофе, прочищает горло. Мне кажется, я слышу, как он идёт ко мне, но теперь я не доверяю своим чувствам. Я снова кашляю от пыли. Я задыхаюсь в ужасной темноте мешка и мотаю головой, совершенно растерянный.

«Как долго вы работаете шпионом?» — спрашивает женщина.

Это безумная, рваная логика допроса. Что бы я ни сказал, я ничего не говорю.

«Я же сказал вам, я не шпион. Вы держите не того человека. Я не шпион. Пожалуйста, не бейте меня, когда я говорю правду. Меня зовут Алек Милиус. Я гражданин Великобритании. Я приехал в Мадрид шесть лет назад. Я работаю в британской компании. Вы думаете, что я шпион из-за моей связи с Микелем Аренойсой, но я не имею никакого отношения к его смерти. Я хочу найти его убийцу так же сильно, как и вы. Кажется, я знаю…»

Но то, что я говорю, заглушает ужасный скрежет тяжелого предмета, волочащегося по земле. Он доносится со стороны…

Синий брезент у дальней стены. Похоже на холодильник, комод, что-то большое и громоздкое, ужасное скольжение ногтей по школьной доске. Женщину не заинтересовало то, что я говорил. Пока я говорил, они передвигали предмет.

'Что это такое?'

«Алек?»

Её голос вдруг стал очень тихим и раздался прямо передо мной, всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Я бы пнул её, если бы мои ноги были свободны. Мы могли бы поцеловаться.

Даже в этом кошмарном состоянии мне приходит в голову мысль, что женщину бить ни в коем случае нельзя. Я слышу, как двое мужчин тяжело дышат, останавливаясь.

'Да?'

«Вы это слушали?»

«Прислушивался к чему? К шуму? Да, конечно».

«И ты понимаешь, что я тебе сказал?»

«Что ты мне сказал? Ты мне ничего не сказал. Я знаю, что ты из ЭТА. Я не шпион…»

Ещё один удушающий удар в живот. Кто это сделал? Та женщина? Я кричу ей что-то, понимая, что моя тайная клятва никогда этого не делать, никогда не доставлять им удовольствия услышать, как их наказание вознаграждается, была легко нарушена. И вдруг наступает тишина, такая долгая и тихая, что слышно, как птица хлопает крыльями под стропилами амбара, пока наконец женщина не заговаривает снова.

«Позвольте мне прояснить ситуацию», — говорит она. «Перед вами газовая плита. Вот что мы вынесли с другой стороны амбара. Теперь я хочу, чтобы вы меня очень внимательно выслушали».

Снова ужасный треск зажигалки. Один из мужчин стоит рядом со мной. Кто-то поворачивает что-то похожее на ручку регулировки плиты. Я слышу шипение газа, выходящего в никуда, а затем глухой рёв зажигающегося. О, Боже, пожалуйста, нет.

«Если вы откажетесь сотрудничать с нами, мы посадим вас на эту печь. Мы сожжём вас и оставим умирать. Никого из нас это не волнует. Мы делали это раньше и можем сделать это снова. Поэтому я хочу, чтобы вы очень тщательно всё обдумали, прежде чем дать нам ответ».

Я начинаю плакать. Я больше не могу скрывать от них свой страх. Моё ледяное тело дрожит от ужаса и холода, и я чувствую, как под чёрным кошмаром мешка поднимается какое-то безумие. Пусть делают со мной, что хотят. Я больше не собираюсь бороться.