Американцы и Буш. Но они всё равно это сделают, они войдут в Багдад. И знаете, что меня смешит? Это та же самая так называемая демократия, которую они хотят навязать Ближнему Востоку. Та же коррупция. Та же ложь. Видите? Люди не имеют значения .

«Но это не их вина». Мне не нравится слышать это от политика, независимо от того, есть у него убеждения или нет. «Демократия не растрачивается попусту на общество только потому, что у него нет голоса. Она растрачивается попусту на политиков, которые этим пользуются».

«Именно, именно». Ареназа, похоже, полностью согласен и допивает свой напиток. «Но идея о том, что правительства прислушиваются к общественности, что они несут ответственность перед мужчинами и женщинами, которые за них голосовали, возникла в вашей стране ещё в XIX веке, с зарождения социализма, когда люди наконец-то получили голос и способ общения друг с другом. До этого политика была сосредоточена на особых интересах элит. Люди забывают об этом, и вот мы снова вернулись к этому. Ваше британское правительство проводит политику, основанную на одной простой идеологии: следуйте за Америкой. Вот и весь их фантазия. И в конечном счёте мистеру Блэру проще сказать «нет» сотням тысяч британских избирателей, даже проигнорировав голос собственной совести, чем Министерству иностранных дел Соединённого Королевства сказать «нет» Джорджу Бушу. А теперь следуйте моей логике. Как только премьер-министрам Испании и Великобритании навязывают подобное решение, то есть, из-за Америки у них не остаётся выбора, они начинают считать себя людьми, определяющими судьбу. Хорошие европейцы против плохих, друзья демократии против друзей террора. Эго берёт верх.

Я потерял нить разговора, но нашёл вопрос: «Так почему же вы всё ещё занимаетесь политикой?»

«Я — нет. Нас запретили».

«Да, но…»

«Послушайте меня. Я присутствовал на этих встречах, даже на уровне местной политики, и никого из моих начальников никогда ничего не волновало, кроме собственной личной и политической выгоды. Все они — маленькие Дик Чейни, все одинаковые. Политика — это тщеславие отдельных людей. Политика формируется недостатками характера».

Почему он мне это говорит? Потому что он пьян? «Ты хочешь сказать, что не одобряешь своих коллег?»

Тяжёлая пауза. Ареназа проводит рукой по густой пряди волос.

«Не совсем, нет. Не осуждаю». Полагаю, он не хочет переходить черту. «Это скорее вопрос человеческой природы, реальности. Слушай, тебе ещё куда-то нужно сегодня вечером пойти?»

'Нет.'

«Тогда пойдём со мной. Я тебе всё объясню. Мы пойдём в другой бар, и я покажу тебе, что именно я имею в виду».

OceanofPDF.com

ДЕСЯТЬ

Уровень три

К тому времени, как мы вышли из бара, начал накрапывать лёгкий дождик, и тёмные узкие улочки старого квартала покрылись чёрной пеленой дождя. Морской воздух влажный, атлантический, совсем не похож на сухой и пыльный мадридский воздух, и глубоко вдохнуть его – приятное облегчение после духоты бара. Быстро шагая рядом с Аренойсой по улице, я пытаюсь предугадать, что нас ждёт в ближайшие часы. Случиться может всё что угодно. Вечер может раствориться в потоке выпивки и идеологии, а может приобрести совершенно иной характер. Если я правильно понял ситуацию, Аренаса, похоже, пережил своего рода политическое прозрение, критикуя своих бывших хозяев по вооружённой борьбе и с радостью делясь этим откровением с такими незнакомцами, как я. Это феномен самолёта: самая конфиденциальная информация часто раскрывается пассажиру, сидящему рядом с нами, которого мы больше никогда не увидим. Пока Ареназа разговаривал со мной в баре, его уверенность, казалось, улетучивалась с каждым выпитым напитком, словно с его лица сползала маска. Бывший советник Батасуны, благодаря общему знакомству с Хулианом, доверил мне свои секреты, и всё же это каким-то образом имело смысл. Я очаровал его там. Я его переубедил.

«Сначала нам нужно пойти к моей машине», — говорит он. «Мне нужно снять эту куртку, Алек, чтобы переодеться в костюм и обувь. Ты не против, если я это сделаю?»

'Без проблем.'

Большинство лучших баров и ресторанов Сан-Себастьяна сосредоточены вокруг Парте-Вьеха, но я провел там совсем мало времени, в основном потому, что знакомые Хулиана предпочитали встречаться в баре отеля Inglaterra.

Где с удобных диванов и кресел открывается вид на набережную и океан. В результате я не ориентируюсь, а частые смены направления Аренасы на уличной сетке сбивают с толку. Кажется, будто мы движемся на запад, к Конче, но ориентироваться невозможно. Аренаса держит над головой газету «Гара» , защищая её от дождя, а другой рукой говорит по мобильному телефону. Он быстро говорит с кем-то на баскском:

Денак ондо даго. Gaueko hamabietan egongo maizetxean. Начало афари behar dut Ingles Bankari Honekin .'

С кем он разговаривает? С женой? С коллегой? В середине разговора он прерывает разговор и указывает на плакат, прикреплённый к окну ближайшего бара. Это карикатура на Аснара: язык премьер-министра засунут глубоко в задницу президента Джорджа Буша-младшего.

Подпись написана на баскском, и я её не понимаю. В окно я вижу двух мужчин, играющих в шахматы на табуретках. Аренаса беззвучно произносит слово «Правда» и продолжает говорить в трубку. «Ez arduratu », — говорит он.

'Эсан дизут дагоэнекоз. Гауэко хамабиак. Бале ба, икуси орду арте. '

Разговор заканчивается, и мы выходим на пешеходную зону сразу за ратушей. Уже больше девяти, и улицы полны людей. Ареназа объясняет, что его машина припаркована в подземном гараже, метрах в пятидесяти отсюда. Положив руку мне на спину, он ведёт меня через мигающий пешеходный светофор, и мы идём ко входу.

«Здесь внизу», — говорит он. «Здесь внизу».

Лестница плохо освещена, и я держусь за перила, которые в какой-то момент оттолкнула идущая навстречу пенсионерка в искусственной норковой шубе.

Парковка расположена на трех подземных уровнях, каждый из которых становится все более влажным.

Машина Аренызы, крошечный «Фиат» с помятой дверью, припаркована в дальнем углу нижнего этажа, зажатая между новеньким «Мини Купером» с британскими номерами и тёмно-синим «Рено Эспейс». Должно быть, это долгосрочная парковка, потому что здесь совершенно никого нет. Уже совсем стемнело, и мне впервые приходит в голову мысль, что я, возможно, совершенно неправильно оценил ситуацию. Зачем Аренезе понадобилось, чтобы я спустился сюда? Зачем он переодевается?

«Знаешь что, Микель, думаю, я подожду наверху». Это может быть попытка похищения, ограбление, что угодно. «Увидимся у входа в ратушу».

Мне не следовало приходить сюда по собственной воле. Я всё упускаю из виду.

«Что ты говоришь?» — Он звучит спокойно, шаря в багажнике «Фиата», его лица не видно. «Алек?»

«Мне просто нужно позвонить. От входа. Подруге в Мадрид. Она пытается мне позвонить. Увидимся наверху, Микель, хорошо? Увидимся наверху».

«Подожди, подожди». Он появляется между «Фиатом» и «Мини», одетый в старый свитер поверх чистой белой футболки. «Ты пойдёшь наверх? Не мог бы ты подождать две минуты?»

Я отхожу от машины и медленно разворачиваюсь, пытаясь прочесть его взгляд. Вдалеке что-то металлическое падает на землю. Слишком темно и очень тихо. Только холод бетона подвалов и въедливый запах пролитого бензина. Затем, в девяти метрах от меня, из фургона быстро выскакивают двое мужчин и направляются ко мне. Я тут же поворачиваюсь и бегу обратно к выходной лестнице, думая только о том, как бы поскорее выбраться. Позади меня Ареназа кричит: «Эй!», но я не отвечаю, а быстро взбегаю по трем пролетам лестницы и погружаюсь в благословенное облегчение – дождь и свежий воздух.

На улице я сгибаюсь пополам в толпе, опираясь руками на колени, чтобы хоть немного отдышаться. Зачем Джулиан свёл меня с этим парнем? Голова болит, ноги трясутся.

Затем, позади меня, на улице появляются двое мужчин, идя ровным шагом. С чувством облегчения, которое быстро сменяется стыдом, я вижу, что это китайцы. Не баскские националисты, не мальчики на побегушках у ETA, а двое туристов в джинсах и плащах. Один из них рассказывает историю, другой смеётся, сверяясь с картой. Это унизительно. Через несколько секунд появляется сам Ареназа, оглядываясь по сторонам с выражением полного недоумения. Как мне из этого выбраться? Я достаю свой мобильный, прижимаю его к уху и говорю: «Два, три, четыре, пять, два, два, четыре, два, шесть», пытаясь создать видимость напряжённого разговора. Ареназа замечает это и хмурится. Я радостно машу в ответ, указывая на телефон, и захлопываю его, когда он подходит ко мне.

«Прости, Микель, прости». Моё дыхание быстрое и прерывистое. «Там внизу зазвонил телефон, и я хотел ответить. Я встречался с одной девушкой, а сигнал был слабым…»

Он мне не верит. «Что случилось?» — мягко спрашивает он.

«Как я тебе только что говорил. Девушка…»

«Нет, да ладно. Что? Ты чего-то испугался?»

Он не злится. Наоборот, он на удивление сочувствует.

«Боишься?» — я нелепо смеюсь. «Нет, конечно, нет».

«Ты страдаешь клаустрофобией, Алек?»

Это идея. Лучше подыграть, чем пытаться притвориться, что я поймал сигнал мобильного телефона под пятидесятифутовым слоем бетона.

«Ладно, если честно, да. Я так и думал. Я немного испугался. Назовите это клаустрофобией».

«У моего брата тоже такое». Да благословит Бог брата Микеля Ареназы. «Мне очень жаль, очень жаль это слышать». Он качает головой и кладёт руку мне на шею, слегка сжимая её. «Тебе следовало бы что-нибудь сказать, прежде чем мы уйдём».

«Ну, Микель, я думал, что уже перерос это, правда. У меня уже много лет не было такого. Мы, банкиры, не такие уж и жёсткие, понимаешь?»

Он не смеётся. «Нет, это не смешно. Я знаю из-за Хулио. Это рушит его жизнь». Аренаса, раскрывая широкополый зонт, защищает меня от дождя и принимает почти отеческий вид. «Хочешь отдохнуть? Хочешь вернуться в свой отель?»

«Нет, конечно, нет». Он нанес свежий слой лосьона после бритья на парковке, и мне жаль, что мы стоим так близко друг к другу. «Давай продолжим».

Давай выпьем. Мне бы хотелось, очень хотелось бы.

И он соглашается, постоянно рассказывая о своих страхах – высоты, пауков – лишь для того, чтобы смягчить моё чувство неловкости. Это, бесспорно, добрый поступок, и мне неожиданно становится стыдно, что я заподозрила его в чём-то, кроме открытости и порядочности.

«Вот куда я хочу вас отвезти», — говорит он, когда мы подходим к таверне «Эррика» в глубине Старой части города. «Внутри вы увидите проблемы с абертзале. Тогда всё станет ясно».

Небольшой бар битком набит и грохочет от какофонии баскского хэви-метала. Запах марихуаны обдаёт меня, словно воспоминание о Маласанье, и Аренаса оглядывается, когда мы проходим мимо его источника: двух готов, потягивающих косяк размером с волшебный маркер. Несколько посетителей приветствуют его, хотя и не слишком тепло, но он ни с кем не останавливается, чтобы поговорить. У барной стойки мы поворачиваемся друг к другу, и я настаиваю, что это мой раунд.

«Мы платим в конце», — говорит он. «Вам здесь не слишком некомфортно? Не слишком много народу?»

Он снова возвращается к клаустрофобии.

«Нет, всё в порядке. Это скорее страх темноты, Микель. Обычно я спокойно отношусь к толпе».

За барной стойкой работает женщина с выбритыми висками и отросшими сзади волосами. Это баскский стиль. Оглядываясь, я вижу полдюжины молодых людей с похожими стрижками, а ещё троих или четверых с тем, что можно назвать лишь маллетами. Идея…

по словам журналиста, с которым я обедал в Вильябоне в среду, — это будет разительный контраст с чопорными особами молодой консервативной элиты Мадрида, которые, как правило, отдают предпочтение аккуратным боковым проборам или волнам, уложенным гелем.

Ареназа наклоняется и целует барменшу в обе щеки, хотя ее снова встречают прохладно.

«Давайте выпьем чего-нибудь», — говорит он, заказывая два больших виски — ирландского, конечно же, — и положив в мой стакан много льда. На барной стойке стоит небольшой сине-чёрный кувшинчик, похожий на вазу инков, и я спрашиваю, что это.

«Это ящик для сбора пожертвований, — тихо отвечает он. — Деньги для наших заключённых».

«Для заключенных ЭТА?»

'Точно.'

Это застало меня врасплох.

«Это законно?»

Ареназа пожимает плечами. Теперь я вижу, что по всему бару развешаны фотографии заключённых ЭТА, спрятанные в углах рядом со старыми наклейками, рекламирующими «Батасуну», фотографии «борцов за свободу» с застенчивыми взглядами, бросающих вызов оскорблению со стороны децентрализованной власти. Примерно каждая пятая — женщина, и ни одна из них не старше тридцати.

Каково это – жить с ежедневным осознанием политического насилия, лишать человека жизни во имя дела? Прозрение или не прозрение, Аренаса, должно быть, испытал это на себе; невозможно проработать на «Батасуну» шестнадцать лет, не обагрив руки кровью. Именно в таких тавернах , как эта, по всей Стране Басков, активисты ЭТА ведут большую часть вербовки, вливая националистическую пропаганду в уши восприимчивых молодых людей, которые потом отправятся бомбить отели британских туристов в Аликанте или взрывать машины политика или судьи, достаточно смелых, чтобы выступить против «вооружённой борьбы». Так ли он начинал? Был ли Аренаса замечен ещё подростком-террористом, чтобы впоследствии отправить своих последователей на путь невежественного мученичества?

«Хотите что-нибудь поесть?» — спрашивает он.

«Я не голоден».

Как по команде, мой мобильный телефон завибрировал, и пришло текстовое сообщение от Софии:

Скучаю по тебе сегодня вечером. Надеюсь, ты осторожен на севере.

Остерегайтесь басков. Они фашисты. xxx

«Все в порядке?»

Я выключаю телефон.

«Всё в порядке. Всё ещё немного странное ощущение после парковки».

Он забирает наши напитки и находит уголок, где можно постоять и поговорить.