Воображение, или время замерло на долю секунды, и бар затих, когда он вошёл? Здесь его знают, он публичная фигура. Аренаса молча кивает старшему из двух барменов, и кана-добль появляется со скоростью фокуса. Его взгляд пытливый, он оценивающе смотрит на меня, уголок его губ неустанно кривится в улыбке.

«Вы нашли столик. Здесь это не всегда легко, но это настоящий триумф. Теперь мы можем поговорить. Мы можем узнать друг друга».

Он говорит по-английски с сильным акцентом и очень уверенно и плавно. Я не спрашиваю, предпочитает ли он говорить по-испански; за неимением баскского языка, английский будет его вторым предпочтительным языком.

«И вы работаете на Джулиана?» — вопрос, кажется, забавляет его. «Он же типичный английский банкир, не так ли? Итон и Оксфорд?»

«Наверное, да. Это стереотип». Только Джулиан учился в Винчестере, а не в Итоне. «Откуда вы его знаете?»

Последовала короткая пауза. «Ну, мы когда-то давно пытались вместе заняться бизнесом, но не сложилось. Тем не менее, это было интересное время, и теперь, когда я приезжаю в Мадрид, я всегда стараюсь поужинать с ним».

Он стал моим другом. И София, конечно же, такая красивая женщина.

Британцы всегда забирают наших лучших жён». Раздался смех, фальстафовского масштаба. Ареназа, которому, должно быть, примерно столько же лет, сколько и Джулиану, сел спиной к комнате на низкий табурет, что ничуть не умаляет его физического воздействия. Он протягивает бокал в тосте. «За мистера и миссис Чёрч, за то, что они свели нас вместе». Чок. «Что, по-вашему, я могу для вас сделать?»

Возможно, он торопится: у этого светского человека есть пятьдесят дел поважнее.

Мне приходит в голову, что любую информацию, которую он мог бы предоставить для моего доклада, нужно будет извлечь в течение следующих получаса. Задача шпиона – завоевать доверие незнакомца, и мне хотелось бы узнать больше о Микеле Ареназе, но его харизма обычно указывает на рассеянность и беспокойство. Время имеет решающее значение.

«Эндиому было бы полезно узнать ваше мнение по вопросу сепаратизма. Что стало с вашей партией после запрета? Думаете ли вы, что баскский народ проголосовал бы за независимость на референдуме? Что-то в этом роде».

Ареназа вскидывает брови и надувает щёки, отрепетировав ошеломлённый вид. Я замечаю, что он пользуется очень сильным лосьоном после бритья.

«Ну, не редкость встретить англичанина, который сразу переходит к делу. Полагаю, вы англичанин, не так ли?»

Я рискну и последую заранее составленному плану, основанному на идеологических убеждениях Arenaza.

«На самом деле мой отец был литовцем, а мать — ирландкой». Два народа, о которых баскам было очень легко поразмыслить. «Они поселились в Англии, когда мой отец нашёл работу».

«Правда?» Он выглядит заинтригованным. «Твоя мать из Ирландии?»

«Всё верно. Графство Уиклоу. Ферма недалеко от Брея. Вы хоть немного знаете эту местность?»

Мама, на самом деле, корнуоллька, родилась и выросла в Корнуолле, но у ЭТА и ИРА всегда были очень тесные связи, общие сети и общие цели. Около года назад генерал испанской армии погиб от велосипедной бомбы, которую, как предполагалось, ЭТА переняла у ирландцев.

«Только Дублин», — отвечает Ареназа, предлагая мне сигарету, от которой я отказываюсь.

Это южноамериканский бренд Belmont, который я видела лишь однажды.

Он закуривает и улыбается сквозь первый дым. «Я был там на нескольких конференциях, один раз даже в Белфасте».

«И вы только что вернулись из Южной Америки?»

Он выглядит ошеломленным.

«Из Боготы, да. Откуда вы это знаете?»

«Ваши сигареты. Вы курите местную марку».

«Ну-ну», — бормочет он что-то себе под нос по-баскски. «Вы очень наблюдательный человек, господин Милиус. Думаю, Джулиан принял верное решение, наняв вас».

Это лесть политика, но тем не менее она приятна. Я говорю: « Эскеррик». « asko '(спасибо)» по-баскски — и верните его к разговору.

«Итак, вы хотите знать, что стало с Херри Батасуной?»

«Верно. Было бы очень полезно услышать это от человека, столь близкого к центру».

«Что ж, ситуация сложная, как вы, вероятно, догадываетесь. Это затронуло не только мою партию. Уверен, вас уже проинформировали о том, что произошло на прошлой неделе?»

«С Эгункарией ?» На рассвете 20 февраля, в четверг, бойцы Гражданской гвардии в масках ворвались в офис баскской газеты «Эгункария» и арестовали десять ее руководителей, обвинив их в

в поддержку ЭТА. «Я слышал, что полиция действовала довольно жестко. Разве они не были в бронежилетах?»

«Всё верно. Верно. Это было просто смешно. Это редакции газет. Чем сотрудники собираются их расстрелять? Чернилами?» Я ободряюще смеюсь, пока Аренаса в течение пятнадцати минут рассказывает мне то, что я и так знаю: что более ста человек получили приказ обыскать и заколотить окна в редакциях «Эгункарии» по всей Стране Басков и Наварре; что они конфисковали документы и компьютерные записи; что несколько баскских издателей предоставили временные офисы и типографии, чтобы газета могла выйти в печать. «Это было прямое нападение на нашу культуру», — наконец говорит он.

«Это была единственная газета в регионе, которая полностью публиковалась на языке эускера».

«А как насчет обвинения в том, что это финансировалось ЭТА?»

Ареназа слегка наклоняет голову набок, так что его глаза на мгновение теряют блеск. Возможно, это признак раздражения или просто предупреждение мне быть сдержаннее.

«Я не могу говорить за ETA, — говорит он, расписывая каждую букву, чтобы скрыть аббревиатуру, — но подобные обвинения в 1998 году выдвигались и против другой газеты, Egin, до того, как её также запретили в Мадриде. Они утверждают, что вооружённая борьба хотела иметь газету на баскском языке, что они перевели акции Egin в Egunkaria , чтобы оплатить это, и что они назначили определённых журналистов редакторами. И это, конечно же, полная чушь.

Полная чушь». Ареназа расслабленно затягивается сигаретой. Его настроение — безразличие, граничащее с высокомерием. «Если хотите поговорить о финансировании, давайте поговорим о финансировании. Правительство штата выделило Эгункарии шесть миллионов евро, а ПП всё равно обвиняет их в «политической ответственности» за распространение терроризма. Эти люди — просто фашисты, Алек. Невежественные фашисты».

В последние несколько дней я заметил, что стороны баскского конфликта используют одну и ту же терминологию, нападая друг на друга. Например, Аснар — «фашист», Ибарретче, президент Страны Басков, — «фашист», ЭТА — «кучка фашистов» и так далее. Удобный способ поляризовать дискуссию для тех, кто не заинтересован в её разрешении. Тем не менее, я одобрительно киваю, стараясь оставаться на стороне предрассудков Аренысы. Он предлагает выпить ещё. Через несколько мгновений он возвращается из бара, вооружившись новыми каньясами и двумя большими тарелками пинчос.

«Лучшие тапас в Парте Вьеха», — говорит он, кладя руку мне на плечо, и я понимаю, что он ко мне проникся симпатией. Аренаса — настоящий мужчина, и, по какой-то причине, такие, как он, всегда мне нравятся. Мы долго говорим о превосходстве баскской кухни над всеми остальными, и это, по крайней мере, тема, о которой я могу говорить по-настоящему искренне. Но в своё время он хочет вернуться в Эгункарию. От него уже исходит сильный запах алкоголя, и я думаю, не пил ли он за обедом.

«Если бы я мог тебе сказать, Алек, что на этой неделе в Мадриде главный редактор газеты подвергся пыткам со стороны полиции МВД. Понятно? Это факт, что бы вам ни говорили. Допрос длился всю ночь в камерах Гражданской гвардии с полудня понедельника до утра вторника. Его раздевают догола, надевают пластиковый пакет на глаза и приставляют пистолет к голове». Для наглядности Аренаса прижимает два пальца к виску и нажимает на воображаемый курок. Я замечаю, что дамы…

Мужчина носит обручальное кольцо на безымянном пальце. «И всё время льёт ему в уши оскорбления в адрес баскской культуры и политиков. Они — животные».

Я знал об этом. Об этом писали во вчерашнем номере «Индепендент».

«Господи, я понятия не имел».

«Ну конечно. А почему бы и нет? Государственные СМИ заинтересованы не сообщать об этом. А пятерым из десяти журналистов, арестованных в связи с делом Эгункарии, отказали в освобождении под залог на том основании, что они террористы. Простите? Шестидесятилетние мужчины , которые пишут о футболе и образовательной политике. Террористы ?»

Впервые Ареназа повысил голос настолько, что его мог бы понять любой, кто говорит по-английски за барной стойкой. Почувствовав это, он откусывает канапе с кровяной колбасой и самоуничижительно улыбается: почему-то он не хочет, чтобы я подумал, будто он воспринимает всё это слишком серьёзно. Я допиваю второе пиво, закусываю канапе с тортильей и возвращаю разговор к Батасуне.

«Можете ли вы, как бывший советник, рассказать мне о последствиях запрета? Какова ваша реакция на него и реакция ваших коллег?»

«Моя реакция на это? Нормально». Он наклоняется вперёд. На подбородке у него осталась крошечная капля морсильи . «Правда в том, Алек, что поддержка партии постоянно падала из-за насилия. Этого не могу отрицать ни я, ни кто-либо другой. С двадцати процентов населения региона до менее десяти, когда началось перемирие. Избирателям не нравится видеть, как убивают людей. Это не значит, что вооружённая борьба неэффективна.

Напротив, если вы посмотрите на любую революционную группу в международном контексте –

ХАМАС, ИРА, чеченские боевики, бен Ладен — все они, несомненно, были эффективны, за возможным исключением «Аль-Каиды», у которой, на мой взгляд, нет никаких идеологических целей, кроме чистой ярости.

Насилие — единственный способ заставить политиков сесть за стол переговоров, заставить их пойти на уступки, и люди это понимают. Теракты смертников в автобусах Тель-Авива однажды принесут плоды, так же как война, которую ведёт ЭТА, принесла свои плоды. Достаточно лишь взглянуть на то, чего ИРА добилась от вашего правительства и Тони Блэра.

«Кто никогда не запрещал Sinn Fein?»

«Именно!» — Аренаса с явным восторгом подхватывает этот момент, словно нашёл родственную душу. «Британцы были очень умны, — говорит он, барабаня пальцами по столу. — «Они никогда не запрещали партию. Они знали, что это было бы недемократично. И когда пришло время вести переговоры о мирном процессе, эти переговоры смогли пройти цивилизованно. У ИРА было респектабельное политическое лицо, которое можно было пригласить в гостиные Англии, и все могли продолжать действовать с британским достоинством. Но сеньор Аснар запретил Эрри Батасуну, и теперь у него ничего нет. Он хочет, как вы выразились, «загнать националистическое движение в море». Но ему это не удастся».

«Ну, его в этом трудно винить».

Ареназа словно не услышал меня. Он заметно прищурился и даже слегка надул губы, словно я не смог посмеяться над одной из его любимых шуток.

«Извините. Я не понимаю». Он очень умело сохраняет обаяние политика.

«Просто несколько лет назад ЭТА пыталась взорвать Аснара, заложив бомбу в автомобиль. Такие вещи обычно оставляют след, не так ли? Можно сколько угодно сочувствовать палестинцам, но если однажды ваша дочь окажется в том автобусе, и ей оторвёт руки, ваше отношение к этому вопросу изменится».

На этот раз, возможно, из-за противоречий, превосходный английский Ареназы дал сбой, и он попросил меня повторить то, что я сказал. Для ясности я оставляю израильскую параллель и напоминаю ему о покушении ЭТА на Аснара.

«Вы считаете, что мотивом Аснара является месть?»

«Я не думаю, что это можно сбрасывать со счетов».

Микель Ареназа, похоже, некоторое время обдумывает этот тезис — в какой-то момент он поднимает взгляд, чтобы увидеть привлекательную женщину, которая входит в дальний конец бара — и закуривает еще одну сигарету, прежде чем ответить.

«Вы интересный человек, Алек Милиус». Лесть сопровождается той самой обворожительной улыбкой, которую, как я подозреваю, он обычно приберегает для дам. «Как политик делает себе имя? Обеспечивая школы большим количеством учебников? Заставляя автобусы ходить по расписанию? Конечно, нет. Он делает это широким жестом. Так мистер Буш принесёт демократию в Ирак, мистер Аснар выиграет войну против ЭТА. Именно такими они хотят, чтобы их запомнили. И, конечно, это бред. Нами руководят слабаки, и мы за это заплатим. Всё, что сделал этот грёбаный налоговый инспектор в Мадриде, – это разозлил кучу умеренных националистов и настроил их против своего правительства. Эрри Батасуна никого не убивал. Вы должны это помнить. Мы были демократическим институтом.

Либо вы верите в свободу слова, в право одного человека на один голос, либо нет. Вы верите в это, господин Алек Милиус из банка Endiom?

«Конечно, я знаю».

«А вот я нет!»

Ареназа смотрит на меня с выражением неприкрытого торжества, словно рад, что выбил у меня из-под ног ковер. Он даже убирает обе руки со стола и, кажется, оглядывается в ожидании аплодисментов. Я наклоняюсь вперёд на табурете и беру ещё одно канапе.

«Вы не верите в свободу слова?»

'Уже нет.'

«В демократии?»

«После долгих размышлений я пришел к выводу, что люди зря тратят свое время».

Это может быть интересно. «Не хотите объяснить, почему?»

«Конечно». Ещё одна фирменная ухмылка, наводящая на мысль о фатальной слабости Микеля Аренызы — желании нравиться. Он готов сказать или сделать всё, чтобы добиться этого. В конце концов, что такое соблазнение, как не постоянное стремление к чужому одобрению? Готов поспорить на что угодно, что у него нет никаких твёрдых убеждений, только желание лишить людей их.

«Посмотрите, что происходит с войной в Персидском заливе!» — восклицает он, глядя в окно, словно бойцы элитной Республиканской гвардии Ирака внезапно скопились в Парте-Вьеха. «Миллионы людей по всему миру протестуют против вторжения в Ирак, и кто их слушает? Никто. Ни мистер Блэр, ни Народная партия, ни, конечно же,