«Должно быть, произошло какое-то недоразумение».

Ник встаёт и шепчет: «Что, чёрт возьми, происходит?» Он нажимает кнопку громкой связи на моём телефоне, и по комнате разносится раздражённый, хриплый голос Клемке.

«Недоразумение? Нет, я так не думаю. Вы мошенник. Брат моей жены навёл справки о ваших тиражах, и, похоже, вы продаёте не так широко, как утверждаете. Вы лжёте людям в Европе и раздаёте обещания. Мой брат собирался на вас донести. И теперь я сделаю то же самое».

Ник снова нажимает кнопку и вырывает трубку из моей руки.

«Здравствуйте. Да. Это Николас Яролмек. Могу я вам чем-то помочь?»

Сол вопросительно смотрит на меня, кивает в сторону Ника, лениво роющегося в мусоре на моём столе. Он очень коротко подстригся, почти обрит наголо.

Вдруг Ник начинает кричать, издавая какой-то невнятный звук на языке, которого я не понимаю.

Ругаясь, потея, рубя воздух своими маленькими короткими ручками. Он выплевывает оскорбления в трубку, с яростной злобой парирует угрозы Клемке и с грохотом вешает трубку.

«Ты тупой гребаный придурок!»

Он поворачивается ко мне, кричит и раскидывает руки на столе, словно отжимаясь.

«Зачем ты держал этого ублюдка на телефоне? Ты мог бы получить «Я в тюрьме. Ты тупой, блядь… ублюдок!»

«Пизда» звучит как слово, которое он только что выучил на детской площадке.

«Что, черт возьми? Что я, черт возьми, должен был сделать?»

«Что ты... ты идиот. Чёрт возьми, я должен заплатить своей собаке, чтобы она там сидела. Моя чёртова собака справилась бы лучше тебя».

Мне слишком стыдно смотреть на Сола.

«Ник, мне жаль, но…»

«Извините? Ну, тогда всё в порядке…»

«Нет, извините, но…»

«Мне все равно, сожалеете ли вы».

'Смотреть!'

Это говорит Саул. Он встал. Он сейчас что-то скажет. О, Иисусе.

«Он не извиняется. Если бы вы просто послушали, он бы не извинялся. Он не виноват, если какой-нибудь придурок в Варшаве пронюхает, чем вы занимаетесь, и начнёт его ругать! Да успокойтесь вы, ради всего святого!»

«Кто ты, чёрт возьми, такой?» — спрашивает Ник. Ему очень нравится этот парень.

«Я друг Алека. Не волнуйся».

«И он не может позаботиться о себе сам? Ты теперь не можешь позаботиться о себе сам, Алек, да?»

«Конечно, он может позаботиться о себе сам…»

«Ник, я могу о себе позаботиться. Сол, всё в порядке. Мы пойдём выпьем кофе. Я просто уйду отсюда на некоторое время».

«Ненадолго», — говорит Ник. «Не возвращайся. Я не хочу тебя видеть. Возвращайся завтра. На сегодня хватит».

«Господи, что за придурок».

Сол действительно знает, когда и где эффективно использовать слово « пизда» . Так и хочется попросить его повторить его ещё раз.

«Не могу поверить, что ты работаешь на этого парня».

Мы стоим по обе стороны от стола для настольного футбола в кафе на Эджвер-роуд. Я достаю потёртый белый мяч из желоба ниже пояса и бросаю его через отверстие на стол. Сол ловит мяч всё ещё чёрными ногами своего пластикового человечка и отправляет его в мои ворота.

«Цель игры — не допустить подобных вещей».

«Это мой вратарь».

«Что с ним не так?»

«У него личные проблемы».

Сол хрипло смеется, достает сигарету из пепельницы с кока-колой и затягивается.

«На каком языке говорил Ник?»

«Чешский. Словацкий. Один из двух».

«Играй, играй».

Мяч с грохотом ударяется о качающийся стол.

«Лучше, чем Nintendo, да?»

«Да, дедушка», — говорит Сол, забивая гол.

'Дерьмо.'

Он передвигает по счётам ещё одну красную фишку. Пять-ноль.

«Не бойся соревноваться, Алек. Лови момент».

Я пытаюсь ловко перекинуть мяч в сторону в центре поля, но он улетает под углом. Возвращаясь к столу, Сол говорит: «Вот это мастерство!», и мяч катится перед моим центральным защитником. Я хватаю влажную ручку жёсткими пальцами и резко бью по ней, заставляя аккуратный ряд фигурок вращаться, словно пропеллер. Рука Сола летит вправо, и его вратарь спасает летящий мяч.

«Это незаконно», — говорит он. Короткая стрижка ему идёт.

«Я соревнуюсь».

«А, конечно».

Шесть-ноль.

«Как это произошло?»

«Потому что ты очень плохо играешь в эту игру. Слушай, извини, если я помешал…»

'Нет.'

'Что?'

'Все нормально.'

«Нет, я серьезно. Мне жаль».

«Я знаю, что ты такой».

«Наверное, мне не стоило вмешиваться».

«Нет, наверное, не стоило тебе вмешиваться. Но ты такой, какой есть. Я бы предпочёл, чтобы ты высказал своё мнение и заступился за друзей, чем прикусил язык ради приличия. Понимаю. Тебе не нужно ничего объяснять. Мне не важна эта работа, так что всё в порядке».

'Хорошо.'

Мы прячем этот предмет, как письмо.

«Так что ты здесь делаешь?»

«Я просто решил зайти и увидеть тебя. Я был занят на работе, не видел тебя уже около недели. Ты свободен сегодня вечером?»

'Ага.'

«Мы можем вернуться ко мне и поесть».

'Хороший.'

Сол — единственный человек, которому я мог бы довериться, но теперь, когда мы встретились лицом к лицу, мне кажется, нет необходимости рассказывать ему о SIS.

Моё нежелание не имеет никакого отношения к государственной тайне: если бы я попросил его об этом, Сол бы молчал тридцать лет. Доверие не играет никакой роли в принятии решения.

В нашей дружбе всегда присутствовало что-то тихое, соревновательное – соперничество интеллектов, потребность поцеловать девушку покрасивее. Подростковые штучки. Сейчас, когда школа осталась лишь в смутных воспоминаниях, это соревнование проявляется в негласной системе сдержек и противовесов в жизни друг друга: кто больше зарабатывает, кто быстрее ездит на машине, кто проложил более многообещающий путь в будущее. Это соперничество, которое никогда не артикулируется, но постоянно признаётся нами обоими, мешает мне говорить с Солом о том, что сейчас является самым важным и значимым аспектом моей жизни. Я не могу довериться ему, пока ещё существует вероятность унижения отвержения со стороны СИС. Как ни странно, для меня важнее сохранить лицо перед ним, чем искать его совета и руководства.

Я достаю последний шарик.

Мы едим жареную курицу бок о бок за низким столиком в большей из двух гостиных в квартире Сола, сгорбившись на диване и потея под перцем чили.

«Так ваш начальник всегда такой?»

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что Сол говорит о ссоре с Ником сегодня днем.

«Забудь об этом. Он просто воспользовался тем, что ты был там, чтобы высмеять меня перед остальными. Он хулиган. Ему нравится набирать очки у других. Мне было всё равно».

'Верно.'

В верхнюю часть стола вмурованы небольшие черно-белые мраморные квадраты, образующие шахматную доску, которая за годы использования потрескалась и покрылась пятнами.

«Как долго вы там находитесь?»

«С Ником? Около года».

«И ты собираешься остаться? Куда это всё денется?»

Мне не нравится говорить об этом с Солом. Его карьера внештатного помощника режиссёра идёт хорошо, и в его вопросах сквозит что-то скрытое, проблеск разочарования.

«Что ты имеешь в виду, говоря «куда он идет»?»

«Только вот что. Я не думал, что ты останешься там так долго».

«Ты думаешь, мне нужна более серьёзная работа? Что-то с карьерным ростом, лестницей продвижения по службе?»

«Я этого не говорил».

«Вы говорите как учитель».

Мы какое-то время молчим, глядя в стены.

«Я подаю заявление на работу в Министерство иностранных дел».

Это просто вырвалось наружу. Я этого не планировал.

«Ты кто?»

«Серьёзно, — я поворачиваюсь к нему. — Я заполнил анкеты и прошёл несколько предварительных тестов на IQ. Жду ответа».

Ложь падает во мне, как пропущенный стежок.

«Боже. Когда ты это решил?»

«Примерно два месяца назад. У меня просто случился приступ опустошения, мне нужно было что-то предпринять и навести порядок в своей жизни».

«Что, ты хочешь стать дипломатом?»

'Ага.'

Мне не кажется чем-то неправильным говорить ему об этом. В течение следующих полутора лет меня, возможно, направят за границу в иностранное посольство. То, что Сол теперь знает о моём намерении поступить на дипломатическую службу, поможет развеять любые подозрения, которые у него могут возникнуть в будущем.

«Я удивлён, — говорит он, почти выражая своё мнение. — Ты уверен, что понимаешь, во что ввязываешься?»

'Значение?'

«Имеется в виду, почему вы хотите поступить на работу в Министерство иностранных дел?»

Изо рта у него вылетает маленький кусочек зеленого лука.

«Я тебе уже сказал. Потому что мне надоело работать на Ника. Потому что мне нужны перемены».

«Тебе нужны перемены».

'Да.'

«Так зачем становиться госслужащим? Это не про вас. Зачем идти в МИД? Пятьдесят семь старперов, притворяющихся, что Британия всё ещё может играть какую-то роль на мировой арене. Зачем вам становиться частью того, что так очевидно приходит в упадок? Всё, что вы будете делать, — это ставить штампы в паспортах и встречаться с деловыми делегациями. Самое интересное для дипломата — вызволять из тюрьмы какого-нибудь британского наркоторговца. Можете оказаться в Албании, чёрт возьми».

Мы застряли в абсурдном споре о проблеме, которой не существует.

«Или Вашингтон».

«В твоих снах».

«Что ж, спасибо за вашу поддержку».

На улице ещё светло. Сол откладывает вилку и оборачивается. Он смотрит на меня мельком, а затем отворачивается, прижимая верхний ряд зубов к покрасневшей нижней губе.

«Послушай. Как хочешь. У тебя бы это хорошо получилось».

Он ни на секунду в это не верит.

«Вы не поверите этому ни на секунду».

«Нет, я это делаю», — он играет с недоеденной едой и снова смотрит на меня.

«Вы когда-нибудь задумывались о том, каково это — жить за границей? Вы действительно этого хотите?»

Впервые мне приходит в голову, что я, возможно, перепутал идею служения государству с давним желанием сбежать из Лондона, из

Кейт, и от CEBDO. Чувствую себя глупо. Меня вдруг опьяняет слабое американское пиво.

«Сол, всё, чего я хочу, — это вернуть что-то. Жить за границей или здесь — неважно. И Министерство иностранных дел — один из способов это сделать».

«Вложить что-то обратно во что?»

«Страна».

«Что это? Ты никому не должен. Кому ты должен? Королеве?»

Империя? Консервативная партия?

«Теперь ты просто болтаешь».

«Нет, не я. Я серьёзно. Единственные люди, которым ты должен, — это твои друзья и твоя семья. Вот и всё. Преданность короне, улучшение имиджа Британии за рубежом, какая бы чушь они ни пытались тебе всучить, — всё это иллюзия. Не хочу показаться грубым, но твоя идея что-то вернуть обществу — просто тщеславие. Ты всегда хотел, чтобы тебя оценивали».

Сол внимательно следит за моей реакцией. То, что он только что сказал, на самом деле довольно оскорбительно. Я говорю: «Не думаю, что есть что-то плохое в том, чтобы хотеть, чтобы люди были о тебе хорошего мнения. Почему бы не стремиться быть лучше? То, что ты всегда был циником, не означает, что мы, остальные, не можем попытаться что-то улучшить».

«Улучшить ситуацию?» — Он выглядит удивлённым. Никто из нас ни капли не злится.

«Да. Улучшить ситуацию».

«Это не ты, Алек. Ты не благотворитель».

«Не думаете ли вы, что наше поколение избаловано? Не думаете ли вы, что мы привыкли к идее «брать, брать, брать»?»

«Не совсем. Я много работаю, чтобы заработать себе на жизнь. Я не чувствую себя виноватым из-за этого».

Я хочу развить эту тему, хотя бы потому, что, честно говоря, я не знаю точно, как к ней отношусь.

«Ну, я действительно так считаю», — говорю я, доставая сигарету и предлагая её Солу. «И это не из-за тщеславия, чувства вины или заблуждения».

«Верить во что?»

«Поскольку никому из нас в нашем поколении не приходилось бороться или сражаться за что-то, мы стали невероятно ленивыми и эгоистичными».

«Откуда это взялось? Никогда в жизни не слышал, чтобы ты так говорил. Что случилось? Ты что, посмотрел какой-то документальный фильм о Первой мировой войне и почувствовал вину за то, что не сделал больше для подавления гуннов?»

«Саул…»

«И это всё? Думаете, нам стоит начать войну с кем-то, немного подрезать виноградную лозу, просто чтобы вам стало легче жить в свободной стране?»

«Да ладно тебе. Ты же знаешь, я так не думаю».

«И что? Это мораль побуждает тебя идти в Министерство иностранных дел?»

«Послушайте. Я не думаю, что смогу что-то конкретно изменить. Я просто хочу сделать что-то, что покажется… значимым».

«Что вы подразумеваете под словом «значительный»?»

Несмотря на то, что наш разговор основан на лжи, здесь, тем не менее, возникают вопросы, которые меня глубоко волнуют. Я встаю и расхаживаю, словно вертикальное положение придаст моим словам какую-то форму.

«Знаешь, что-то стоящее, что-то значимое, что-то конструктивное. Мне надоело просто выживать, все заработанные деньги уходят на аренду, счета и налоги. Тебя это устраивает. Тебе не нужно ничего платить за это жильё. По крайней мере, ты познакомился со своим арендодателем».

«Вы никогда не встречались со своим хозяином?»

«Нет». Я жестикулирую, как телевизионный проповедник. «Каждый месяц я выписываю чек на четыреста восемьдесят фунтов некоему мистеру Дж. Саркару – я даже имени его не знаю. Ему принадлежит целый квартал на Аксбридж-роуд: квартиры, магазины, стоянки такси – всё, что угодно. Деньги ему не нужны. Кажется, каждый заработанный мной пенни уходит на то, чтобы кому-то другому жилось комфортнее, чем мне».

Сол тушит сигарету в куче холодной лапши. Внезапно он выглядит неловко. Разговоры о деньгах всегда вызывают у него это чувство. Чувство вины.

«У меня есть ответ», — говорит он, пытаясь выйти из этой ситуации. «Тебе нужно найти себе идеологию, Алек. Тебе не во что верить».