Я больше не узнаю человека, который сделал этот выбор, и всё же он был, безусловно, лучше меня. Тот, кого знала Кейт. Если бы я…
оставалось только вернуться к этому.
В выходные 4 апреля я решил прояснить свои мысли, но они расплывчаты и противоречивы. Какое-то время я убеждал себя, что какая-то часть меня ждала Коэна, и, по сути, хотела, чтобы меня поймали.
Что-то в его настойчивости успокаивало. Она подсказывала мне выход.
Чуть ниже постоянного страха неминуемого пленения я испытываю странное чувство облегчения, предчувствие возрождения, чувство, будто я начинаю всё заново в прошлом. Освободиться от Литиби, Каччии и Хоукса, начать всё заново – теперь кажется возможным.
Но верить в это глупо. Если Коэн заблеет, СИС и Пятый будут отрицать, что знают обо мне, и я буду брошен на произвол судьбы, как предатель государства. Если правда выйдет наружу — что американцы стали жертвами тщательно продуманной мистификации — её будут отрицать на официальном уровне в интересах особых отношений. Какова была линия Хоукса? Мы цепляемся за… Этого не изменится только ради того , чтобы Алек Милиус мог спокойно спать по ночам. Тогда я стану объектом пристального внимания и объектом всеобщей американской ненависти.
В любом случае мои возможности безнадежно ограничены.
Почему я не предвидел всего этого? Почему я сразу не осознал мрачный парадокс этой торговли? Что все мы по глупости полагаемся на добрую волю коррупционеров ради нашей безопасности и душевного спокойствия. Их преданность может…
— и исчезнет в одно мгновение, потому что каждый должен быть в конечном счёте отрицаем. Именно это разрывает цепочку. Ты пришёл сюда одиноким, и уйдёшь одиноким.
Субботний вечер. По телевизору только говорящие головы и «Дом Ноэля». Вечеринка в «Нью-Йоркском спецвыпуске». Эдмондс перенёс шоу в телестудию на Манхэттене, куда в качестве специальных гостей были приглашены Уильям Шетнер и Дэвид Хассельхофф. Рядом с этими загорелыми, богатыми белком мегазвёздами Ноэль выглядит совсем маленьким человеком, благоговеющим перед Америкой.
Я выключаю программу, и комната погружается в тишину, тонкий электрический писк телевизора затихает на грани звука.
Раздаётся звонок в дверь, резкий внезапный удар, выбивающий меня из надёжного спокойствия дома. А вдруг это журналист, жадный до сенсаций?
Хакер с телекамерой на плече? Я прожил последнюю неделю в постоянном страхе перед журналистом по телефону, перед сюжетом в шестичасовых новостях. Снова дикие галлюцинации. Кто там за дверью?
Это просто разносчик пиццы, с чистой кожей и без акцента, вызванный не по адресу. Я показываю ему, куда он хочет пойти – 111B, рядом, – и он хрюкает, благодарит меня. Поднимаясь наверх, проходя мимо всех листовок и брошюр, разбросанных по коридору, я позволяю себе лёгкую понимающую улыбку. Возможно, в конечном счёте, всё это лишь льстит моему чувству драматического эффекта. Возможно, всё будет хорошо. Возможно, американцы воспользуются данными, не замечая их недостатков, Коэна отведут в сторону и скажут действовать в интересах королевы и страны, и JUSTIFY будет процветать. А может быть, мне стоит придерживаться плана, который существовал с самого начала: уйти из Abnex через три-четыре года и принять предложение Литиби о работе в Five. В конечном счёте – если не считать вторжений Коэна – я хорошо справляюсь со своей работой. У меня к ней талант.
Я думал о признании Солу. Оно проистекало из глубокого желания освободиться от бремени фактов, из простой потребности, после событий в Литиби, объяснить кому-то, что именно происходит. Никаких уловок, никаких полуправд. Полную картину. Я бы усадил его, извинился за то, что был таким никудышным другом, и объяснил, что использовал его квартиру как тайник. Но чего я мог ожидать взамен? Прощения и понимания? Зачем обременять его чем-то, настолько далеким от его опыта? Сол ничего не мог сделать для меня, кроме как сочувственно кивнуть головой и налить мне ещё.
OceanofPDF.com
БАКУ
Во вторник днём, за три дня до возвращения Коэна из Баку, мне звонит Кэтрин. Я не готов к разговору и с трудом нахожусь в состоянии бодрости. Мой разум настолько вял, что я говорю лишь короткими, отрывистыми фразами, которые обрываются и не ведут ни к чему. Кэтрин, которая, по всей видимости, весёлая и довольная, подхватывает это и через пару минут спрашивает: «Ты в порядке?»
«Да. А почему?»
«Не знаю. Ты как-то странно говоришь. Грустно».
Я почти верю, что ей не все равно.
"Я в порядке."
"Конечно?"
"Абсолютно."
Мы говорим о выборах. Кэтрин говорит, что если бы у неё было британское гражданство, она бы проголосовала за Блэра, потому что у него есть необходимые права.
«Динамизм», которого не хватает Джону Мейджору. Фортнер, напротив, симпатизирует премьер-министру, видя в нём в целом порядочного человека, которого тщеславие его обиженных коллег сломило.
«Кстати, — говорит она, меняя тему. — Этот подарок, который ты нам сделал, компакт-диск. Он великолепен. Потрясающе. Именно то, на что мы надеялись».
Я осознаю это, это первая хорошая новость за последние дни.
«Я рад», — говорю я, но ничего больше.
«На поиски ушло много времени, но ожидание того стоило».
В комнате, где она разговаривает, слышен звук журчащего крана. Должно быть, она разговаривает по телефону на кухне. Магниты на холодильнике, деревянная полка с вином. Моё внимание рассеивается. Мне нечего сказать.
«Так что, может быть, мы увидимся вскоре, а?»
«Это было бы хорошо».
Я не могу выбраться из этого гнетущего состояния. Сила, необходимая для JUSTIFY, куда-то исчезла. Я даже не могу лгать голосом по телефону.
«Ты уверен, что с тобой все в порядке, Алек?»
«Просто немного устал, вот и все».
«Может, тебе стоит взять отпуск? Они слишком много работают».
В этот момент я вижу, как Таня выходит из кабинета Мюррея, глаза её полны слёз. Сначала я думаю, что её уволили, но это печаль по другому человеку; это не горе жалости к себе. Её щёки, всё лицо растянулось до ярко-розового цвета, как у сильно простуженной женщины. В правой руке она крепко сжимает платок, который слабо прижимает к носу. Кроме меня, в кабинете никого нет.
«Алек?»
«Извини, Кэти. Слушай, можно я тебе перезвоню?»
«Конечно. Отдохни немного, ладно?»
Я медленно кладу трубку, не прощаясь. Таня уже сгорбилась за столом, и я подхожу к ней, чтобы утешить. В дверях появляется Мюррей, опираясь руками на уровне головы.
«Могу ли я поговорить с вами?»
Он не дожидается моего ответа и поворачивается в сторону своего кабинета на противоположной стороне коридора.
«Ты в порядке?» — говорю я Тане.
«Тебе лучше войти», — говорит она.
«Закрой дверь, пожалуйста».
Мюррей стоит в ярком весеннем свете из своего окна, выходящего на торговый банк и небольшой жилой дом. Он стоит ко мне спиной, глядя на Сити. Он совершенно неподвижен. Человек, который обрёл внутреннее спокойствие, чтобы сообщить плохие новости.
Я закрываю дверь. Кто-то проходит мимо, и я слышу женский голос, обеспокоенный и задающий Тане вопрос.
«Что происходит?» — спрашиваю я.
«Речь идет о Гарри».
Мюррей поворачивается, и я обнаруживаю, что моя голова падает вниз, от стыда я смотрю на ковер.
«Он был тяжело ранен в драке в Баку. Ограбление. На него напали, по их мнению, трое, может быть, четверо местных парней. С ножами. Он в плохом состоянии».
Мы о нем позаботимся.
«Он жив?»
«Интенсивная терапия».
Мы позаботимся о том, чтобы Гарри Коэн больше не представлял угрозы операция.
"Где?"
«Он в больнице в Женеве».
«Какова степень его травм?»
«Три сломанных ребра. Внутреннее кровотечение. Сломанная рука, трещина в черепе. Повреждения мозга не выявлено, но пока рано говорить. Он без сознания».
«Его девушка знает?»
«Уже в Швейцарии. Мама и папа тоже».
"Мне очень жаль."
При этих словах Мюррей, кажется, вздрогнул.
«За что ты извиняешься?» — спрашивает он, словно намекая на какие-то свои сомнения во мне. «Какое это имеет отношение к тебе?»
«Это всего лишь фигура речи».
Он снова поворачивается к окну.
«Он не умрёт». Я говорю это так, что это звучит как констатация факта, а не вопрос.
«Нет. Скорее всего».
«Хоть это и хорошо. Пойду посмотрю, всё ли в порядке с Таней».
«Да. Пригласи её куда-нибудь выпить кофе или ещё куда-нибудь».
"Конечно."
Я выхожу из кабинета Мюррея, закрыв за собой дверь. Таню, всё ещё сидящую за столом, утешает одна из девушек из отдела кадров, которая сидит на корточках, обнимая Таню за спину. Обе поднимают взгляды, словно ожидая, что я заговорю, и я говорю: «Это невероятно», но слова, кажется, прозвучали слишком тихо, чтобы их было слышно. Никто из них не отвечает. Я пересекаю комнату, снимаю пальто с вешалки, беру портфель и иду к двери.
«Мне нужно подышать воздухом», — говорю я им. «Пойду прогуляюсь».
Таня отчаянно кивает в знак согласия, ее лицо все еще залито слезами, и я иду к лифту.
Я вижу их близко, тусклый блеск грязного клинка, внезапность этого удара. Они так быстро настигают его. Удар ногой вонзается в почки, кровоточит.
Полное беззвучие. Только глухой стук сапога, неловкий удар по плечу, и тут же следующий, ломающий кость. Он вдруг чувствует тепло от крови, пропитавшей одежду, но боль в…
У него ломит рёбра. Он больше не видит. В горле нарастает привкус рвоты.
Суровая истина причины и следствия предстаёт теперь с ясностью, которую я никогда раньше себе не позволяла признать. В моих действиях больше нет ничего теоретического. Мои действия привели к прямым и ужасающим последствиям. Чувство вины непреодолимо. Меня непреодолимо тянет поговорить с кем-нибудь, признаться и всё объяснить. А рядом только Сол.
В телефонной будке в квартале от офиса я набираю его номер, но он только гудит и гудит. Дома никого нет. Пробую позвонить, но он оставил сообщение. Возможно, он уехал из города на съёмки или прослушивает звонки. Я не знаю, где Сол.
«Это Алек. Пожалуйста, если ты получишь это сообщение, перезвони мне. Я дома. Я еду домой. Это срочно. Мне нужно… мне очень нужно с кем-то поговорить кое о чём».
У будки появилась женщина, ожидающая возможности позвонить. Я вешаю трубку, и монета со стуком падает за маленькую металлическую дверцу. Я достаю десятипенсовик из прорези. Женщина обходит меня слева, но не смотрит прямо через стекло. Она просто хочет дать мне знать, что она здесь. Где Сол?
Затем, словно поддавшись искушению, я кладу монету обратно в телефон и набираю ее номер по памяти.
Она отвечает уже после полузвонка. В её «алло» даже есть что-то от театральности. Потребность нравиться.
Мне требуется некоторое время, чтобы ответить.
«Кейт. Это Алек».
OceanofPDF.com
КОНЕЦ ДЕЛА
Я еду к ней домой в каком-то трансе, без мыслей и цели. Поездка на такси становится суровой реальностью: через двадцать минут я впервые за два года окажусь в одной комнате с Кейт. Она, похоже, не удивилась моему звонку. Не было ни сдавленного вздоха, ни неловкого молчания, ни явного шока. Только нотка радостного удивления, словно она ждала моего звонка.
Да, сейчас самое время. Приходите прямо сейчас. Я понимаю. Всё, что угодно.
Я плачу водителю и иду пешком к входной двери её дома. Она всё ещё тёмно-синяя, стекло в пятнах, а пол в царапинах от собачьих лап. Я поднимаю взгляд на окно гостиной, ища хоть малейший шелест занавески, хоть какой-то знак её присутствия, но внутри даже свет не горел. Сколько раз я поднимался по этим ступенькам, и один только вид её лица поднимал меня, наполняя необъяснимой радостью. Случится ли это ещё? Смогу ли я всё ещё чувствовать то же самое?
И я звоню в звонок. Не раздумывая. Я просто нажимаю кнопку.
Странно не иметь ключей. Странно ждать.
В коридоре зажигается свет, и вот она, высокая, размытая за стеклом, очертаниями. И тут меня охватывает первая настоящая нервозность, глоток пустоты. Решение было внезапным. Я не обдумал его как следует. Её рука лежит на дверной щеколде.
Новая стрижка. Короткая. Ей идёт. С первого взгляда я понимаю, что смогу рассказать ей всё и положиться на её молчание. Кейт тихо произносит моё имя с милой ироничной улыбкой, которая как будто рассеивает натянутую атмосферу воссоединения. Потом мы обнимаемся — кажется, это правильно, — но что-то идёт не так. Я слишком сильно наклоняюсь к ней, переступая порог, и наши плечи сталкиваются. Мы не целуемся.
«Мне нравятся твои волосы».
«Спасибо», — пренебрежительно говорит она. «Я уже давно это сделала».
Её настроение прохладное, терпеливое, но без особой теплоты. Возможно, это изменится. Для начала она захочет показать мне, что она двигается дальше.
Возможно, именно поэтому она и не пыталась выглядеть для меня привлекательно. Её лицо без макияжа, и на ней старый свитер от Nicole Farhi.
Растянутые и дырявые на локтях, с рваными синими «Левисами». И никакого запаха духов.
Она разворачивается и уходит обратно в коридор, и я вижу, что она прибавила в весе, наверное, фунтов на пятнадцать. Бёдра стали шире. Мы все стареем.
«Пойдём на кухню», — говорит она. «Я заварила чай».
Это её кружка на столе, та самая, с чайной ложкой. Она всегда любила пить кофе именно так. По утрам она лежала в постели, обхватив ручку ложки указательным пальцем, и пила с сонными глазами.
Здесь мало что изменилось. Всё по-прежнему пахнет и выглядит так же. На стене всё ещё висит плакат Эрмитажа времён, когда Кейт была в Санкт-Петербурге, а на плетёном кресле у двери лежит стопка пожелтевших газет. Как в старые добрые времена. Мы так и не дошли руки до переработки. Зато есть посудомоечная машина у раковины. Это новинка.
«У тебя есть посудомоечная машина».
"Да."
«Они отличные. Жаль, что у меня нет такого. Экономят столько времени».