Она это запланировала.

"Отлично."

«Тогда увидимся там».

«Я буду с нетерпением этого ждать».

Я вешаю трубку, и кровь приливает к голове. «Что это было?»

Коэн спрашивает, грызя кончик карандаша. «Личный звонок».

OceanofPDF.com

ТИРАМИСУ

Единственный шпион, который может предоставить убедительное обоснование идеологии — это Джордж Блейк.

Молодой, идеалистичный, впечатлительный, он был направлен разведывательной службой в Корею и похищен коммунистами вскоре после вторжения в 1950 году. Учитывая, что Дас Читая «Капитал» в тюремной камере, Блейк стал последователем марксизма, и КГБ переманил его после того, как он предложил предать СИС. «Я пришёл к выводу, что больше не сражаюсь на правой стороне», — объяснял он позже.

Освободившись в 1953 году, Блейк вернулся в Англию героем. Он ужасно страдал в плену и, как видно, пережил всё худшее, что мог ему предложить коммунизм. Сохранилась телевизионная съемка Блейка в аэропорту Хитроу: скромный перед мировой прессой, бородатый мужчина, скрывающий ужасную тайну. В течение следующих восьми лет, работая агентом КГБ, он выдавал все секреты, попадавшие к нему на стол, включая информацию об англо-американском сотрудничестве в строительстве Берлинского туннеля. Его предательство считается даже более разрушительным, чем предательство Филби.

Блейка поймали скорее методом исключения, чем благодаря блестящей детективной работе. SIS вызвала его в здание Бродвей, понимая, что им нужно добиться от него признания, иначе он останется на свободе. После трёх дней безрезультатных допросов, на которых Блейк отрицал какую-либо связь с Советами, сотрудник SIS, занимавшийся этим делом, разыграл, как он понимал, свою последнюю карту.

«Послушай, — сказал он, — мы знаем, что ты работаешь на русских, и понимаем, почему. Ты был пленником у коммунистов, они тебя пытали.

Они шантажом заставили тебя предать СИС. У тебя не было выбора.

Для Джорджа это было уже слишком.

«Нет!» — крикнул он, поднимаясь со стула. «Никто меня не пытал! Никто меня не шантажировал! Я действовал из веры в коммунизм».

По его словам, не было никакого финансового стимула и никакого давления, вынуждающего обращаться в КГБ.

«Это было совершенно механически, — сказал он. — Я словно перестал существовать».

Платформы и эскалаторы станции метро «Грин-парк» насквозь пропитаны летним зноем. Влажность не дает мне покоя, пока я прохожу через турникеты и поднимаюсь по лестнице на улицу. Плотная толпа постепенно редеет по мере того, как я спускаюсь к клубу «In and Out».

Я одета повседневно, в американском стиле: чиносы цвета кэмел, синяя рубашка на пуговицах, старые замшевые мокасины. В этот образ вложены какие-то мысли, какое-то представление о том, каким меня хотела бы видеть Кэтрин. Я хочу производить впечатление прямолинейности. Хочу напомнить ей о доме.

Первым я вижу Фортнера, примерно в пятидесяти ярдах дальше по улице. Он одет в старый мешковатый льняной костюм, белую рубашку, синие туфли и без галстука. Сначала я разочарован его появлением. Была вероятность, что он всё ещё в Вашингтоне, и я надеялся, что Кэтрин будет ждать меня одна. Но Фортнер неизбежно должен был приехать: слишком многое поставлено на карту, чтобы он мог оставаться в стороне.

Рядом с ним Кэтрин, загорелая сильнее, чем я помню, она плавно покачивается на носках и пятках, нежно сцепив руки за спиной. На ней простая белая футболка, свободные угольно-серые брюки и лёгкие парусиновые туфли. Они выглядят так, будто только что сошли с кеча в Сент-Люсии. Они видят меня, и Кэтрин с энтузиазмом машет рукой, направляясь ко мне. Фортнер тяжело идёт следом за ней, его мятый светлый костюм развевается на ветру.

«Извините. Я опоздал?»

«Вовсе нет, — говорит она. — Мы сами только что приехали».

Она целует меня. Увлажняющий крем.

«Рад тебя видеть, Милиус», — говорит Фортнер, крепко пожимая мне руку и криво улыбаясь. Но под его жизнерадостностью скрывается усталость, отстранённость и усталость после смены часовых поясов. Возможно, он прилетел сюда прямо из Хитроу.

«Мне нравится твой костюм», — говорю я ему, хотя на самом деле это не так.

«У меня он уже много лет. Сделан в Гонконге парнем по имени Фэт».

Мы направляемся к отелю The Ritz.

«Так что здорово, что вы смогли приехать сегодня вечером».

«Я был рад, что ты позвонил».

«Саул не с тобой?»

«В итоге он не смог приехать. Приносит извинения. Пришлось в последний момент уехать, чтобы снять рекламу».

Я никогда не приглашал Сола. Я не знаю, где он и чем занимается.

«Это очень плохо. Может, в следующий раз», — Кэтрин убирает с лица выбившиеся волосы. «Надеюсь, тебе не будет скучно».

«Вовсе нет. Я рад, что нас всего трое».

«У тебя есть девушка, Милиус?»

Меня не слишком беспокоит, что Фортнер решил меня так называть. Это предполагает некую близость.

«Сейчас нет. Слишком занят. У меня был такой, но мы расстались».

Оба молча это отмечают, ещё один факт обо мне. Мы идём дальше по улице, и молчание затягивается.

«И куда мы направляемся?» — спрашиваю я, пытаясь прервать этот разговор, пытаясь избавиться от ощущения, что нам, возможно, нечего сказать друг другу. Я должен продолжать говорить с ними. Я должен заслужить их доверие.

«Хороший вопрос», — говорит Фортнер, громко хлопая в ладоши. Я словно разбудил его. «Мы с Кэти ходим сюда уже много лет. Мы решили показать вам. Это небольшой итальянский ресторан, которым уже несколько десятилетий владеет одна и та же флорентийская семья. Метрдотель…

носит имя Туччи».

«Звучит здорово».

Внимание Кэтрин отвлеклось. В витринах Fortnum & Mason выставлены корзины с едой, сумки для гольфа и элегантные юбки, и она остановилась, чтобы их рассмотреть. Я наблюдаю за ней, когда Фортнер кладёт руку мне на плечо и говорит: «Мне нравится эта часть города». Он сразу же решил разыграть карту добродушного дядьки. «Это так… анахронично, так в духе «торговца слоновой костью», понимаете? Здесь английский джентльмен до сих пор может поджарить тост с одной стороны, прикрепить к своей любимой клюшке для стрельбы рукоятку из слоновой кости, попросить парикмахера подпилить ногти и натереть шею одеколоном. У вас есть рубашки, сшитые на заказ, ваши костюмы, сшитые по индивидуальному заказу. Посмотрите на всё это».

«Тебе нравится, дорогая?» — спрашивает Кэтрин, указывая на элегантный женский комплект из двух частей в витрине.

«Не так уж много», — отвечает Фортнер, и его настроение резко меняется. «А что, ты хочешь его получить?»

«Нет. Просто спрашиваю».

«Ну, я голоден», — говорит он. «Пошли есть».

В ресторане есть наружная лестница, покрытая сухим мхом, ведущая в подвал. Фортнер, идущий впереди нас, тяжело спускается по ступенькам и входит в тяжёлую входную дверь. Он не придерживает её для Кэтрин. Он просто хочет войти и начать есть. Мы с Кэтрин остаёмся на пороге, и я придерживаю для неё дверь, позволяя ей пройти мимо меня, шепча почти заговорщически слова благодарности.

Ресторан заполнен лишь наполовину. Сразу у входа есть небольшая полянка, где нас встречает пузатый, напомаженный итальянец лет пятидесяти. Фортнер уже обнимает его за плечи, и на его лице сияет широкая, довольная улыбка.

«Вот они и идут», — говорит он, когда мы входим, голосом бодрым и полным жизнерадостности. «Туччи, позвольте представить вам нашего молодого друга, мистера Алека Милиуса. Очень толковый парень в нефтяном бизнесе».

«Приятно познакомиться, сэр», — говорит Туччи, пожимая мне руку, но даже не смотрит на меня. Его взгляд прикован к Кэтрин с того момента, как она вошла.

«И ваша прекрасная жена, миссис Грайс, — говорит он. — Как поживаете, дорогая?»

Кэтрин наклоняется, чтобы встретить сморщенный поцелуй Туччи, подставляя ему гладкую бледную щеку. Она не удосуживается объяснить, что Грайс — не её фамилия.

«Вы выглядите прекрасно, как всегда, мадам».

«О, ты неисправим, Туччи. Ты такой обаятельный».

Склизкий старый ублюдок ведёт нас вниз, в тёмный подвал, где нам показывают небольшой столик, покрытый выцветшей красной скатертью, и столовые приборы. Интерьер выдержан в духе семидесятых, но без сознательного ретро. Стены украшены дешёвой резьбой по дереву, а на полках стоят свечи в старых плетёных колбах.

Затвердевший воск прилипает к их бокам, словно драгоценности.

Фортнер шаркает на диван, прислонённый к стене, и Туччи прижимает стол к его ногам. Я сажусь на стул справа от Фортнера, а Кэтрин садится напротив меня. Мы втроём в кабинке. Вместо того, чтобы доверить это одному из своих туповатых сицилийских жеребцов, Туччи поднимается наверх и приносит три меню и карту вин, тем самым предоставляя себе как можно больше времени для общения с Кэтрин. Вся его предобеденная болтовня обращена к ней.

Какое чудесное платье, миссис Грайс. Вы были в отпуске? Вы выглядите так... Ну. А вот к Фортнеру и мне, напротив, относятся почти с презрением. В конце концов, Фортнер теряет самообладание и просит Туччи принести нам выпивки.

«Сейчас, мистер Фортнер. Сейчас. У меня есть бутылка отличного Кьянти, можете попробовать. И, может быть, немного Пеллегрино?»

«Как скажешь. Было бы здорово».

Фортнер снимает пиджак, чтобы поесть, и бросает его скомканной кучей на диван рядом с собой. Затем он расстёгивает три верхние пуговицы рубашки и, как мафиози, подкладывает салфетку под шею. На груди у него отчётливо видны жёсткие чёрные кудри, словно следы от сигарет.

В начале ужина мы не обсуждаем никакие аспекты нефтяного бизнеса. Меня не просят ни о какой информации, ни о советах и сплетнях, и Кэтрин с Фортнером не обсуждают текущие проекты в «Андромеде». Я заказал телятину, но она жёсткая и пресная. Оба американца заказали одно и то же — пухлые куриные грудки в чём-то похожем на сливочно-грибной соус; выглядит гораздо лучше, чем у меня. Мы разделили порцию фасоли и картофельных крокетов и за полчаса осушаем первую бутылку красного вина.

Мы прекрасно ладим, даже лучше, чем я ожидал. Всё легко и приятно. Разница поколений между нами, как показала поездка на NFT, совершенно не помеха. Хотя энергичность его молодой жены несколько подчёркивает возраст Фортнера, в нём есть та игривость, которая во многом компенсирует его возраст.

И всё же я не могу понять, почему Кэтрин вообще решила выйти за него замуж. Фортнер, конечно, красив, с определённым грубоватым обаянием и густыми волосами, но вблизи, сидя рядом с ней в тусклом свете ресторана, его мужская сила улетучивается: он выглядит по сравнению с ней прыщавым и пьяным, просто ещё одним мужчиной, которому уже за пятьдесят. Выпив пару рюмок, Фортнер обладает приятным, лукавым и саркастическим нравом, который ему сходит с рук в силу возраста – в молодости это выглядело бы как высокомерие, – но в нём есть некий солипсизм, который затмевает любые случайные проблески озорства. Как мне показалось при первой встрече, хотя Фортнер, кажется, многое испытал, похоже, он мало чему научился из этого опыта. В нём даже есть доля глупости. Порой он может казаться почти глупцом.

Однако его отношение к Кэтрин не было почтительным и не было восхищенным. Он часто был с ней резок, критикан и пренебрежителен. В какой-то момент, как раз когда я доедал телятину, она начала рассказывать о своих студенческих годах в Амхерсте. Прежде чем она успела начать, Фортнер перебил её, сказав, чтобы она не утомляла Алека историями из своей юности. Затем он просто перевёл разговор на другую тему, которая ему была ближе.

Легкость. Это делается осознанно, как преднамеренное встречное обвинение, но Кэтрин, похоже, почти не возражает. Она словно смирилась с ролью послушной ученицы, словно ученица, переехавшая к своему наставнику и живущая в его тени. Так быть не должно. Кэтрин умнее, сообразительнее и тоньше в своих взглядах и манерах, чем Фортнер. Он по сравнению с ним неловок.

Лишь раз или два на её лице проступает нетерпение, когда Фортнер заходит слишком далеко, хотя я чувствую, что это, возможно, делается в основном ради моей выгоды – ещё одна тактика, которую она использует для флирта. Тем не менее, это выглядит ещё более нарочито, поскольку она от него скрывает это. К тому времени, как приносят меню с пудингами, я убеждаюсь, что она изголодалась по простым проявлениям чувств и была бы рада немного внимания.

Туччи рекомендует тирамису и льстит Кэтрин, говоря ей, что она последний человек на земле, кому стоит беспокоиться о наборе веса.

Она не поддаётся уговорам и заказывает фрукты. Фортнер спрашивает, подают ли ещё в ресторане мороженое, и Туччи бросает на него слегка испепеляющий взгляд, прежде чем ответить «да». Затем Фортнер заказывает большую порцию мятного мороженого с шоколадной крошкой. Я заказываю тирамису, и Туччи исчезает наверху с нашим заказом.

Вот тут мне наконец задали вопрос об Абнексе.

«Как долго вы там находитесь?» — спрашивает Кэтрин, поправляя салфетку так, чтобы она образовала аккуратный квадрат у себя на коленях.

«Примерно девять месяцев».

"Вам нравится это?"

Она уже спрашивала меня об этом. На вечеринке.

«Да. Мне эта работа интересна. Мне мало платят, и график работы не очень приятный, но у меня есть перспективы».

«Парень, ты действительно знаешь, как это продать», — бормочет Фортнер.

«Ты только что испортил мне день. Недавно я поругался с начальником. Он очень строг, когда дела идут не по его плану».

«Что ты сделал не так?» — спрашивает Кэтрин.

«В том-то и дело. Я этого не сделал».

«Ладно», — терпеливо говорит она. «Что, по его мнению, ты сделал не так?» Я собираю все составляющие истории в голове и начинаю: «Он велел мне организовать встречу с его коллегой, которого я считаю ненадёжным. Его зовут Уорнер. Этот парень — старый друг Алана, поэтому он испытывает к нему остаточную лояльность. Другими словами, он готов закрыть глаза на то, что Уорнер — неудачник. Алан знает, что я так думаю, и, похоже, ему нравится давать мне как можно больше общения».