«Это вопрос приоритетов».

"Что ты имеешь в виду?"

Он нападает на меня быстро, под давлением наносит быстрые удары, не давая мне времени обдумать ответы.

«Я имею в виду, что он ценит жизни невинных мирных жителей больше, чем безопасность своей собственной работы?»

«Это очень циничный взгляд на очень сложную ситуацию. Премьер-министр несёт ответственность перед своей партией, перед своими депутатами. Почему он должен позволять террористам диктовать ему, как выполнять свою работу?»

«Я не принимаю посылку, лежащую в основе вашего вопроса. Он не позволяет террористам делать это. «Шинн Фейн»/ИРА ясно дали понять, что готовы сесть за стол переговоров, и тем не менее Мейджор намерен сделать вывод войск из эксплуатации прямым условием этого, хотя он знает, что этого никогда не произойдёт. Мир ему неинтересен. Он просто хочет спасти свою шкуру».

«Вы не считаете, что ИРА должна сдать оружие?»

«Конечно, хочу. В идеальном мире. Но они никогда этого не сделают».

«И вы просто согласитесь на это? Вы готовы вести переговоры с вооружёнными террористическими организациями?»

«Если бы была гарантия, что это оружие не будет использовано в ходе переговоров, то да».

«А если бы это было так?»

«По крайней мере, тогда вина лежала бы на «Шинн Фейн». По крайней мере, тогда мирному процессу был бы дан шанс».

Рауз откидывается назад. Сквозь тонкую хлопковую рубашку видна розовая кожа его живота. Перед ним сидит человек, чья работа — убеждать американцев предать свою страну.

«Я понимаю твою точку зрения».

Это своего рода прорыв. Появляется первая улыбка.

«Что же еще тогда?»

«Извините, я не понимаю».

«Что еще вы приготовили?»

«О», — я не понял, что он имел в виду. «Я провёл небольшое исследование нефтяной платформы Brent Spar и немного поработал на Ближнем Востоке».

Лицо Рауза остаётся бесстрастным. Я чувствую, как капля пота падает мне под рубашку, стекая к талии. Похоже, ни одна из этих тем его не интересует. Он берёт со стола планшет и перелистывает три страницы, пока его взгляд не останавливается на нужном. У всех этих ребят есть планшеты.

«Ты веришь в то, что сказал об Америке?»

"Когда?"

Он смотрит в свои записи, читает стенограмму и цитирует меня: «У американцев очень ограниченный взгляд на Европу. Они видят нас как маленькую

страна.'"

Он поднимает взгляд, приподняв брови. Опять же, неясно, согласен ли с этим Рауз, или его опыт в Вашингтоне доказал обратное. Почти наверняка он выслушает меня, а затем займет намеренно противоположную позицию.

«Я считаю, что американскому мышлению присуща некая замкнутость. Они — люди, сосредоточенные на себе».

«На основании каких доказательств?»

Его манера общения уже стала более резкой.

«Потому что, когда вы приезжаете туда, они думают, что Маргарет Тэтчер — королева, а Шотландия — всего лишь округ в более крупном государстве под названием Англия. Такое невежество тревожит, учитывая, что американский капитализм в настоящее время является доминирующей мировой культурой. Для любого жителя Техаса мировые новости — это то, что происходит в Алабаме. Среднестатистическому американцу совершенно плевать на Европейский Союз».

«Вы, конечно, понимаете, что в нашей работе мы не имеем дело с

«средний американец»?

Я чувствую себя прижатым к земле.

«Я это понимаю. Да».

Рауз выглядит недовольной тем, что я так рано сдался. Я продолжаю.

«Но моя точка зрения остаётся в силе. Теперь, когда Америка стала единственной сверхдержавой, в их внешнюю политику проникает некое высокомерие, узость взглядов. Они не учитывают особенности и мировоззрение отдельных государств. Если страны не перейдут к американскому образу мышления, они рискуют нажить врага в лице самой экономически мощной державы в мире. Именно в таком положении постоянно оказывается Великобритания».

«В каком отношении?»

Чтобы сохранить особые отношения, сменявшие друг друга правительства были вынуждены игнорировать здравый смысл и совершать весьма неприятные поступки, когда их к этому призывали Соединённые Штаты. Они оправдывали это, заявляя, что это в природе политики.

«Вы не считаете, что особые отношения стоит сохранять?»

«Я этого не говорил. Я думаю, что его стоит сохранить любой ценой. Поддержание тесных связей с Америкой сделает Великобританию ключевой силой в Европейском союзе».

Рауз кивает. Он знает, что это правда.

«Но вы по-прежнему цинично относитесь к правительству в Вашингтоне?»

Теперь я рискну.

«Что ж, при всем уважении, вы тоже».

Возможно, это было ошибкой. Рауз, похоже, слегка отстраняется от нашего всё более привычного разговора, останавливаясь, чтобы что-то записать от руки в планшете.

«Я не уверен, что понимаю вас», — говорит он, поднося ручку ко рту.

«Ты действующий сотрудник SIS в Вашингтоне. Твоя работа — быть циничным».

Он ко мне охладел.

«Боюсь, я не могу это обсуждать».

«Конечно. Извините, что поднял эту тему».

Я зашел слишком далеко.

«Без проблем», — говорит он, так же внезапно расслабившись, как и отстранённо держался всего несколько секунд назад. Меня это радует, но перепады его настроения были жуткими.

Он может быть всем для всех. «В Sisby мы совершенно свободно обсуждаем работу сотрудника SIS в общих чертах. В конце концов, это одна из причин, по которой вы здесь».

"Да."

«Хотите ли вы что-то конкретное спросить?»

То, что он позволяет мне задавать ему вопросы, составляющие государственную тайну, само по себе удивительно, но предоставленный чистый лист каким-то образом затрудняет процесс обдумывания вопроса. Рауз холодно смотрит на часы. Мне нужно что-то сказать.

«Мне было бы интересно узнать, чем занимается SIS теперь, после окончания холодной войны. Является ли промышленный шпионаж её основным направлением?»

Рауз сплетает пальцы.

«По понятным причинам я не могу рассказывать о специфике своей деятельности. Но да, промышленный шпионаж, конкурентная разведка…

как бы вы это ни называли — это представляет собой очень серьезную угрозу британским интересам.

С чисто экономической точки зрения, попадание британских секретов в руки конкурирующих организаций и компаний — катастрофа. Существует мнение, что промышленные шпионы в долгосрочной перспективе наносят больший ущерб британским интересам, чем предатели времён холодной войны. Это не значит, что мы не беспокоимся о традиционных мерах контрразведки.

«А как насчет организованной преступности?»

Рауз тянет время. Кажется, я наткнулся на область его компетенции.

«Вы, я полагаю, говорите о России?»

"Да."

«Проблема локальная, но она распространится на Запад, если её не остановить. Точно так же, как и опасность, исходящая от религиозного фундаментализма.

Именно такие вопросы нас также интересуют».

Рауз скрестил руки на животе, защищаясь.

Больше он на эту тему ничего не скажет.

«Могу ли я задать более конкретный вопрос о вашем образе жизни?»

«Конечно», — отвечает он, явно удивлённый прямотой моей просьбы. Он подвигается вперёд на стуле, вся его тяжесть теперь наваливается на стол перед ним.

«Вы потеряли связь с друзьями, которые были у вас до того, как вы поступили на службу в разведку?»

Рауз проводит пальцем по левой стороне щеки.

«Неужели я потерял связь с друзьями?» Повисает тоскливое молчание.

«Возможно, вы разговариваете не с тем человеком. Я никогда не был любителем дружбы». Его губы тронула усмешка, словно его позабавило воспоминание. «Честно говоря, когда я устраивался на работу, меня попросили предоставить несколько письменных рекомендаций, и мне было трудно найти достаточно людей, которые знали бы меня достаточно хорошо, чтобы составить представление о моём характере».

Я улыбаюсь. Кажется, это правильно. Рауз это видит.

«Это то, что тебя беспокоит? Потеря связи с друзьями?»

Я быстро отвечаю: «Вовсе нет. Нет».

«Хорошо. Не обязательно. Во время моего первого двухлетнего периода обучения в Лондоне я работал бок о бок с офицером, у которого была очень насыщенная светская жизнь. Казалось, он получал от этого огромное удовольствие. Абсолютного стандарта нет».

«Но у вас есть друзья в Вашингтоне? Коллеги по работе? Люди, с которыми вы можете видеться в частном порядке, вне работы?»

Рауз громко фыркает. И то, что он говорит, проясняет всё.

«Позвольте мне сказать вам вот что», — говорит он, не сводя с меня глаз. «Сотрудник SIS должен уметь совмещать личную и профессиональную жизнь в единое целое.

Мы не делаем различий между ними. У офицера, по сути, нет личной жизни, поскольку именно через неё проходит значительная часть его профессиональной деятельности. Он использует свои дружеские связи и доверительные отношения за пределами профессионального мира, чтобы собирать информацию. Так работает система.

"Я понимаю."

Он смотрит на свои часы — они электронные.

«Похоже, наше время истекло». Это не так, но он знает, к чему клонится этот разговор. Они не могут рисковать и рассказывать мне слишком много. «Почему бы мне не оставить вас с этой мыслью?»

Он встаёт со стула, его белая рубашка теперь ещё более растрепана. Человек без друзей.

«Спасибо, что пришли», — говорит он, как будто это был вопрос выбора.

«Было интересно с вами поговорить».

Я начинаю пятиться к двери.

«Рад, что смог вам помочь», — говорит он. «Надеюсь, увидимся утром».

"Да."

И с этими словами я закрываю дверь. Ни рукопожатия, ни прикосновения. Я быстрым шагом направляюсь в сторону общей комнаты, с лёгким, пылающим чувством успеха.

В здании странно тихо. Двери в различные классы и кабинеты, ведущие из коридора, закрыты. Вдалеке слышно, как по истертому полу волочат пылесос.

В гостиной тоже пусто. Все разошлись по домам. На низком столике в центре комнаты разбросаны пластиковые стаканчики, один из которых опрокинулся и пролил часть розовой деловой вкладки к « Ивнинг Стандард». Изжеванные страницы газеты напряжённо лежат на спинке дивана, развёрнутые веером, словно койка бродяги. Я просто заглядываю туда и отворачиваюсь.

Элейн стоит в холле внизу, прислонившись к стене. Она разглядывает свои ногти. Они покрыты прозрачным лаком и аккуратно подстрижены.

«Хочешь выпить после смерти?» — спрашивает она.

«О, нет. Нет, спасибо. Я просто пойду домой. Посмотрю телевизор».

«Точно так же, как и остальные».

«Точно так же, как и остальные. Они все разошлись по домам, да?»

«Мммм».

«Почему ты всё ещё здесь?» — спрашиваю я. «Я думал, ты закончил час назад».

«Встретился со старым другом. Зашёл выпить кофе и забыл сумку».

Ложь.

«Тогда завтра», — говорю я ей неубедительно. «Завтра мы все пойдём гулять».

«Да», — говорит она. «Завтра».

OceanofPDF.com

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Утро второго дня посвящено написанию новых работ, начиная с девяти часов.

«In-Tray Exercise» — это короткий, но острый шестидесятиминутный тест на выдержку, объёмный документ, оценивающий как способность кандидата выявлять практические проблемы, возникающие на государственной службе, так и его способность быстро и решительно действовать для их решения. Основное внимание уделяется лидерским качествам, управленческим навыкам и способам делегирования ответственности и расстановки приоритетов.

решения. SIS уделяет большое внимание командной работе.

Похоже, большинство из нас справляются неплохо: Огилви, Элейн и Энн справляются с тестом в отведённое время. А вот хоббит, похоже, накосячил. За столом его плечи вздымаются и опускаются от разочарования, и он пишет лишь изредка, короткими, нерешительными каракулями. Он плохо реагировал на подобное направление мыслей: краткость и структурированность противоречат его природе. Когда Кит забирает свой лист с ответами в конце упражнения, тот выглядит разрозненным и заляпанным чернилами – почерк перепутанного ума.

Упражнение по написанию писем, которое мы проведём до обеда, более простое. Представитель общественности отправил министру внутренних дел четырёхстраничное письмо с жалобой на конкретный аспект законодательства, изложенного в упражнении «Входящие». Нас просят написать взвешенный, тактичный ответ, осознавая правовую позицию правительства, но твёрдо осознавая своё намерение не поддаваться внешнему давлению. Хоббиту, похоже, это дается гораздо легче: сидя в своём сине-чёрном блейзере с дешёвыми золотыми пуговицами, он больше не потеет, задыхается и паникует. Письмо даёт ему некоторую свободу самовыражения, возможность полета фантазии, и с этим он чувствует себя более комфортно. Складывается общее ощущение, что мы все вернулись сюда сегодня, обретя более твёрдое понимание того, как действовать дальше.

Я второй раз обедаю в Национальной галерее и снова покупаю сэндвич с ветчиной и сыром, находя в этом нечто утешительное. Затем большую часть последнего дня я посвящаю другим когнитивным тестам: логическому мышлению, вербальной организации, двум тестам на число.

Документы по объекту. Снова не хватает времени, и снова испытания строгие и проверяющие. Тем не менее, большая часть вчерашней нервозности и неуверенности исчезла. Теперь я знаю, что требуется. Я могу сам распоряжаться своим темпом.

Это всего лишь вопрос применения ума.

В половине четвёртого я нахожу Элейн в гостиной, она одна пьёт кофе. Она сидит на батарее под одним из окон, подняв правую ногу и положив её на подлокотник дивана. Юбка задралась до середины бёдер, но она не пытается прикрыться или опустить ногу, когда я вхожу.

«Почти закончилось», — говорит она.

Должно быть, я выгляжу измотанным. Я устраиваюсь в одном из кресел и тяжело вздыхаю.

«Мозг онемел. Онемел».

Элейн согласно кивает. Голые бёдра, никаких колготок.

«Ты закончил?»

«Нет», — говорит она. «Ещё один».