Шахид абсолютно верил в суждение Джалала. Именно Джалал открыл ему красоту халифата. Шахид обнял его. Он обнял остальных. Они сказали ему, что он храбр и скоро будет назван героем, отомстившим за Пророка. Шахид поверил им. Это было всё, чего он хотел. Быть героем в их глазах, в глазах истинно верующих, и исполнять волю Божью.

OceanofPDF.com

11

Келл и Ридл проговорили до двух часов ночи.

Келл сразу почувствовал, что потребуется как минимум две-три таких встречи, прежде чем Ридле начнёт говорить о «Дмитрии». По некоторой отстранённости в его разговоре было очевидно, что немец хотел представить себя в выгодном свете, особенно после ограбления, которое явно выбило его из колеи. Он был гордым человеком. Успешным человеком. Келл знал из исследований Эльзы, что Ридле руководил большой группой архитекторов в Гамбурге и был партнёром его фирмы более десяти лет. Он внимательно слушал рассказы Ридле о своей работе в Брюсселе, изредка добавляя собственные истории о своей мнимой карьере дипломата в Министерстве иностранных дел. Ридле, владевший безупречным английским благодаря семи годам работы в Лондоне, очевидно, пользовался большим уважением в архитектурных кругах, но был склонен держаться особняком. Он ценил свою личную жизнь и имел мало близких друзей.

За исключением трёхлетних отношений с женатой Минасян, образ жизни Ридла, казалось, был безупречным с моральной точки зрения: Эльза и Моубрей не замечали у него пристрастия к мальчикам по вызову или проблем с наркотиками и азартными играми. Его интересы простирались от английской и американской литературы до современного китайского искусства, от уличной еды Мексики до музыки Бразилии. Он был образован, вдумчив и неизменно вежлив. Келлу он нравился.

За весь вечер Ридл ни разу не упомянул о своей сексуальной ориентации. Келл намекнул, что его собственный брак распался несколько лет назад, но быстро перевёл тему, почувствовав беспокойство Ридла. «Не торопи его», — сказал он себе, продираясь сквозь заржавевшие шестерёнки сотен прошлых вербовок. Пусть отношения расцветут, когда им придёт время.

Если Ридле считает, что вы благоразумны, проницательны и мудры, и, прежде всего, сочувствуете его делу, он станет вашим агентом. Разрешите

чтобы он проникся к вам симпатией, начал доверять вам, наконец, доверился вам; влияние Келла было бы той каплей воды, которая заставляет виски раскрыться.

Так и случилось. Два соседа договорились встретиться за ужином через два дня в «Форжерон», модном ресторане в районе Брюсселя, который часто посещают бельгийские хипстеры и оптимистичные пары, идущие на вторые свидания.

Ридле появился в половине восьмого в ярком сером твидовом костюме, коричневых брогах и бледно-розовой рубашке, дополненной кремовым галстуком в крупный синий горошек. На нём были новые очки с более толстыми стеклами, почти такие же, как у всех архитекторов, которых когда-либо встречал Келл. Он хотел пошутить о типажности, но вместо этого похвалил Ридле за выбор места встречи.

«Да. Здесь чудесно», — сказал он, оглядывая комнату и напоминая Келлу импресарио мюзик-холла. «Я забронировал столик на балконе».

Келл поднял взгляд. «Балкон» представлял собой узкую металлическую площадку на первом этаже, шириной не более пяти футов, заставленную столиками на двоих. Ридл подтвердил их бронирование у метрдотеля, и официантка проводила мужчин наверх, бросив на Келла преувеличенно дружелюбный взгляд, решив, что он её парень, и желая выглядеть благосклонной. Над балконом была низкая крыша, и за первым из трёх столиков сидел грузный мужчина. Стул мужчины выступал вперёд, так что Келлу пришлось выполнить сложный манёвр, чтобы пройти мимо. Официантка выбрала самый дальний столик на площадке и приняла заказы на напитки. Келл обрадовался, услышав, как Ридл просит кир. Чем быстрее он почувствует алкоголь, тем лучше.

Они обменивались любезностями и светскими разговорами, изучая меню и попивая аперитивы. Ридл, стоявший спиной к остальным посетителям, поднял тост за Келла и настоял на том, что оплатит ужин «в благодарность за то, что спас меня». Во время их разговора в квартире Келл объяснил, что работает над инвестиционным проектом в Брюсселе – довольно банальное описание работы, которое, как он надеялся, отобьёт всякий интерес. Тем не менее, Ридл спросил, хорошо ли проходят его встречи, и Келл смог сказать, что это «первые дни» и что «ещё необходимо прозондировать ряд сторон», прежде чем можно будет гарантировать «надлежащее финансирование». Рассказ самого Ридла о непростой встрече с консультантом по услугам в тот день продлил их жизнь до середины

К первому блюду они уже распили бутылку шабли. Келл заказал блины с копчёным лососем, а Ридле — вишисуаз.

«Как тебе еда?» — спросил Ридл.

«Не совсем русский», — ответил Келл и обрадовался, увидев мимолетную тень неловкости в глазах своего собеседника. Он выбрал это блюдо ради личной шутки, но теперь понял, что оно может привести его к Минасяну.

«Как тебе суп?»

'Отлично.'

Воспользовавшись небольшой паузой, Келл двинулся в сторону Дмитрия.

«Блины хороши, но я нарушил личное обещание. Так же, как буйабес нельзя есть за пределами Марселя, я считаю, что эти блины никогда не следует заказывать», — он указал на тарелку, — «за пределами Москвы».

«Ты был в России?» — спросил Ридле. Келл чувствовал, как он поднимается со дна реки, кружит в тёмной воде, медленно поднимаясь к наживке.

«Много раз», — ответил он. «Икра уже не так хороша, как раньше, и, конечно, сейчас она дороже, но я всё равно хожу туда по делам».

«Вы были там дипломатом?»

«Нет. Ненадолго в Армении в середине девяностых, когда замещал кого-то на больничном, но в Москве – никогда». Келлу приходилось быть осторожным и не перегибать палку. «Минасян» – армянская фамилия. Хотя Дмитрий почти наверняка представился Ридле как гражданин России, он мог иногда с ностальгией вспоминать своих предков на Кавказе. Лучшее прикрытие – самое простое, то, которое опирается на правдивые сведения из прошлого шпиона. «Вы были там?» – спросил он, потягивая шабли, ничуть не беспокоясь. «В Москве?

Санкт-Петербург?

«Я не доверяю русским», — ответил Ридле с почти раздражительной категоричностью.

«У меня есть личные причины. Я презираю их политику, их руководство».

«Это, конечно, вызывает беспокойство…»

«Иногда мне кажется, что русский характер — это конец доброты, понимаете? Конец всего хорошего и прекрасного в этом мире».

Келл не был рыбаком, но знал восторженный восторг рыболова при первой поклёвке. Резкий рывок, рябь на поверхности воды, срывающаяся леска, когда рыба убегает на свободу.

«Я не уверен, что понимаю вас», — сказал он, хотя понимал все прекрасно.

«Как я уже сказал, по личным причинам». Ридле доел суп и осторожно отложил ложку. «Мне нужно быть осторожнее в своих словах. Не хочу прослыть расистом или фанатиком…»

«Ты среди друзей, Берни. Можешь говорить, что хочешь. Я здесь не для того, чтобы тебя судить».

Этого было достаточно. Ридл потянул рукав пиджака, сжал рубиновую запонку и скрылся.

«Когда я думаю о русском темпераменте, я думаю о грехе», — сказал он, глядя на Келла так, словно испытывал одновременно моральный стыд и политическое разочарование от того, что собирался сказать. «Я думаю о деньгах и жажде наживы. О государственном аппарате, грабящем собственный народ, о политиках, набивающих свои карманы за счёт мужчин и женщин, которых они избраны представлять».

Я думаю о насилии. Журналистов заставляют молчать, оппозиционных политиков убивают за свободу слова. Коррупция и смерть всегда идут рука об руку». Он сделал глоток воды, словно пианист, настраивающийся перед началом последней части концерта. «Когда я думаю о России, я думаю об обмане. Мужья, обманывающие жён. Молодые женщины, соблазняющие мужчин постарше, потому что жаждут только денег и статуса. Обман в бизнесе, конечно же. Вы понимаете? Славянский темперамент — это человеческая натура в её основе. В России нет доброты. Всё такое грубое и жестокое. Они как животные».

Это была ошеломляющая диатриба, на которую Келл ответил очевидным вопросом.

«Вы сказали, что у вас были личные причины так себя чувствовать?»

Официант медленно прокрался по балкону и начал убирать тарелки с едой. Келл надеялся, что это не заставит Ридла смягчить свои предубеждения или, что ещё хуже, сменить тему разговора.

«Не хочу вас этим утомлять, — сказал он, заказывая бутылку кьянти. — Я не могу сегодня вечером говорить только о себе, Питер».

«Нет. Давай». Келл почувствовал, что Бернард Ридле хотел именно рассказать о себе. «Мне было бы интересно услышать ваши доводы. Иногда я ловлю себя на том, что думаю то же самое о России, особенно когда речь идёт об убитых диссидентах».

Ридл отвёл взгляд от Келла и посмотрел мимо него на большое окно. Казалось, он погрузился в раздумья. Он словно наблюдал за человеком в автосалоне, раздумывающим, покупать или нет дорогую машину.

«У меня были отношения с одним русским», — наконец произнёс он. Шум и суета ресторана сделали его голос почти неслышным. «Мужчина», — добавил он.

Ридл с внезапной напряжённостью изучил реакцию Келла. «Вас это смущает?»

Келл задался вопросом, не было ли в его выражении лица чего-то, что указывало бы на неодобрение, поскольку он знал, что Ридл искал любые доказательства гомофобии.

«Вовсе нет», — ответил он. «Этот человек живёт в Гамбурге?»

Ридл покачал головой.

«Вы долго были вместе?»

«Три года».

«Когда вы расстались?»

Ридле сделал большой глоток Шабли, опустошивший весь стакан.

«В прошлом месяце», — ответил он и посмотрел через перила, тянувшиеся вдоль дорожки, вниз, ко входу в ресторан. Келл увидел повара, стоящего над подставкой из колотого льда и очищающего устриц. «Я был в Египте», — сказал он, снова переводя взгляд на стол. «Отпуск».

Дела шли плохо уже долгое время. Он наконец решил покончить с этим.

«Мне очень жаль это слышать». Келл вспомнил, как Клэр беззаботно сообщила ему, что у неё новые отношения, меньше чем через месяц после их расставания. «Нет ничего хуже разрыва», — сказал он. «Как ты справляешься?»

Ридл, казалось, был одновременно удивлён и обрадован этим вопросом. «Не очень хорошо»,

сказал он. «Честно говоря, Питер, я страдаю».

Келл наклонился к нему, продолжая свою работу. «Я через это проходил», — сказал он. «Ты не спишь. Не можешь есть. Злишься, чувствуешь себя потерянным. С возрастом легче не становится. Наоборот, всё становится только хуже».

«Да», — ответил Ридл. «Вы чувствовали то же самое по отношению к жене, когда ваш брак распался?»

Келл на мгновение замешкался, потому что ему не хотелось втягивать Клэр в оперативные разговоры. Использовать её для обмана было безвкусно и предательски; должно же было быть в его жизни что-то святое. Всё остальное годами было заражено шпионажем.

«Мой брак был другим», — сказал он. «Мы с женой познакомились, когда были совсем юными. Мы отдалились друг от друга. С годами мы стали другими людьми». Келл мог бы добавить, что бывали времена, когда он винил Клэр во всей этой сжатой и урезанной форме своей жизни; что он

был освобожден благодаря их разлуке. Или он мог бы сказать, что бывали моменты, когда они встречались за обедом или виделись на каком-нибудь светском мероприятии, когда он чувствовал почти гравитационное притяжение к ней, тоску по возвращению в их прежнюю жизнь. Вместо этого он сказал нечто сравнительно банальное, но, несомненно, верное: «Думаю, она считала требования моей работы очень сложными. К тому же, ещё одним, очень болезненным осложнением было то, что мы так и не смогли завести детей».

Официант принёс основные блюда и бутылку кьянти. Именно тогда Ридле впервые упомянул Минасяна.

«Мне стыдно признаться, что Дмитрий — мой возлюбленный, мой парень — был женат».

Келл позволил себе, как будто впервые, осмыслить откровение, прежде чем ответить.

«Такое случается, — сказал он. — Супружеская измена — обычное дело. Мужчины испытывают противоречивые чувства. Особенно в России, я полагаю, где отношение к сексуальности человека настолько токсично. Смущение ни к чему, Берни».

«Стыд — это то, что мы чувствуем, когда беспокоимся о том, что о нас думают другие люди».

«Это очень либеральный взгляд». Ридле улыбнулся с добродушным неодобрением, коснувшись одного из горошин на своём дорогом кремовом галстуке. Свет отражался в его дизайнерских очках и отражался от линз. «Дмитрий мучился из-за своего обмана. Или, по крайней мере, притворялся».

Это был первый значимый взгляд на личность Минасяна. Келл сказал:

«Что ты имеешь в виду, говоря «притворился»?» — и записывал он что-то в уме.

Ридле поднял нож и вилку и разрезал жирный край бараньей отбивной. «Возможно, я несправедлив», — сказал он. «Его жена много лет болеет. Какое-то мышечное заболевание, которое причиняет ей сильную боль».

Келл подозревал, что это ложь. В документах не было никаких сведений о том, что Светлана Минасян страдала от тяжёлой болезни, будь то мышечной или какой-либо другой.

«Это ужасно», — сказал Келл, и это суждение заставило Ридла поморщиться. Он не желал, чтобы кто-то выражал сочувствие этой женщине; она просто стала препятствием на его пути к Дмитрию.

«И да, и нет», — ответил он. «Она мешает ему жить так, как он хочет. Быть тем человеком, которым он хочет быть. Она также очень критична к нему, замкнута в своих мыслях. Избалованная и осуждающая».

Келл задавался вопросом, насколько это правда. Он подозревал, что Минасян придумал недостатки в характере Светланы, чтобы утешить Ридла и оправдать свою эмоциональную отстранённость от брака.

«А дети? Есть ли они?»

Ридле покачал головой. «Нет». В его ответе слышалось странное удовлетворение; оно намекало на полное отсутствие сексуальных отношений между Минасяном и его женой. «Я думаю, Дмитрий был очень утончённым, очень умным, когда дело касалось того, чтобы представить себя мне определённым образом», — сказал Ридле с проницательностью, которая удивила Келла. «Он знал, чего я хочу, и знал, как это дать. Он также знал, как это отнять».