Келл ощутил странное и сбивающее с толку чувство родства с Ридлом, сочувствие человека с разбитым сердцем. Он вспомнил собственное горе от предательства Рэйчел, а затем долгие месяцы скорби после её смерти. Он взял мятный чай у официантки, которая улыбнулась Моубрею, поставив перед ним стакан на стол. Келл удивился, когда Моубрей попросил счёт. Куда спешить?
«Вы никому об этом не рассказали?» — спросил он.
«Никто, шеф. Только ты. Я знала, что это будет значить для тебя после всего, что случилось. Хотела дать тебе возможность».
Келл поймал себя на том, что сказал «спасибо» так, что Моубрей заговорщически кивнул. Между ними установилось лёгкое бремя соучастия. И всё же, выбор слова «возможность» смущал. Возможность для чего? Келл знал, что ничто
никогда не стирал боль, которую он перенес из-за потери Рэйчел.
Месть не вернёт её к жизни и не изменит динамику его отношений с Амелией. Вербовка Минасяна принесёт Келлу хоть каплю уважения от коллег из SIS, к которым он испытывал лишь презрение. Так зачем же это делать? Почему бы не встать, не пожать руку Моубрею, не положить пятьдесят фунтов на стол, чтобы оплатить счёт, и не выйти из ресторана? Его лучшее будущее было за пределами SIS – он это знал , он с этим смирился – и всё же Келл чувствовал себя бессильным подавить жажду мести.
«Ты же знаешь, что я пойду за ним, не так ли?» — сказал он.
«Я так и предполагал», — ответил Моубрей.
Официантка принесла счет.
OceanofPDF.com
6
Они облегчили задачу Джиму Мартинелли.
Кайл Чепмен попросил его адрес в Питерборо. Он сказал, что четыре отдельных бланка заявлений на получение британского паспорта придут к нему домой в течение следующих семи дней. Он сказал Мартинелли, что если он отнесёт эти бланки на работу, обработает их обычным способом в качестве эксперта по заявлениям и гарантирует отправку паспортов заинтересованным лицам, его долг в размере 30 000 фунтов стерлингов будет погашен.
Чепмен сделал Мартинелли предупреждение. Он сказал, что если тот попытается связаться с любым сотрудником правоохранительных органов по поводу паспортов или сохранит какую-либо информацию, содержащуюся в анкетах, его убьют. Чепмен сказал Мартинелли, что работает на «бизнесмена из Тираны», связанного с организованными преступными группировками в Великобритании, который «с радостью» выследит его и «насладится тем, как ты молишь о пощаде на каком-нибудь складе в Питерборо, где единственное, что движется, — это крыса, справляющая нужду, и гребаный албанец, трогающий электрический провод, идущий к твоим яичкам». Чепмен добавил, что если в какой-либо момент он или его клиент узнают, что Мартинелли страдает от «стресса», взял больничный или каким-либо образом рассматривает возможность смены работы в течение следующих шести месяцев, его постигнет та же участь. Это был простой обмен.
Паспорта в счёт долга. Никаких проблем с поведением на работе. Никаких полуночных исповедей самаритянам после «полбутылки Smirnoff и хорошего плача». Если он доставит паспорта, то будет свободен от долга. Никто больше к нему не подойдёт, никто не станет обвинять его в злоупотреблении служебным положением. Чепмен и его соратник в Албании были «людьми слова, которые верили в преданность и профессиональное поведение».
Мартинелли согласился. Он чувствовал, что у него нет выбора. Пять дней спустя заявления на паспорт пришли к нему домой. К двум из них были прикреплены фотографии мужчин европеоидной расы, к третьей – фотография женщины лет двадцати пяти, возможно, с корнями из северо-восточной Африки или Аравийского полуострова.
полуострова. На четвёртом изображен мужчина подтянутого вида лет двадцати с небольшим, почти наверняка индийского или пакистанского происхождения. Мартинелли запомнил только его имя, потому что, глядя в пустые, безжалостные глаза молодого человека, он чувствовал, что предает не только себя, позволяя такому человеку владеть британским паспортом, полученным нечестным путём, но и, возможно, жизни многих других.
Молодого человека звали Шахид Хан.
OceanofPDF.com
7
Пожав руку Моубрею у ресторана, Келл принялся за работу.
Ему нужно было узнать больше о Минасяне, найти способ вывести его на чистую воду. Он знал, что этот россиянин не оставил бы никаких следов в Хургаде, за исключением поддельного паспорта и нескольких быстрых, пикселизированных появлений на камерах видеонаблюдения отеля. С этой мыслью Келл поручил своей старой подруге и союзнице, Эльзе Кассани, внештатному компьютерному специалисту из Рима, попытаться выяснить фамилию, под которой «Дмитрий» путешествовал по Египту. К его удивлению, её усилия не увенчались успехом. В гостиничном компьютере не было никаких записей о спутнике Бернхарда Ридле; номер был зарегистрирован и выставлен исключительно на имя Ридле. Келл предположил, что если «Дмитрий»
предъявил паспорт, данные в нем были либо утеряны, либо переписаны от руки.
Это означало преследование Ридла. Если Келлу удастся подружиться с ним и завоевать его доверие, он сможет выведать у Ридла информацию о привычках Минасяна, его чертах характера, сильных и слабых сторонах. Такой психологический портрет окажется бесценным, когда придёт время попытаться его завербовать. И самое главное, Ридл мог предоставить Келлу средство общения с Минасяном.
При правильном использовании убитый горем возлюбленный может стать приманкой, которая выманит добычу Келла наружу.
Поскольку Эльза осталась ни с чем, Келл отбросил свои сомнения относительно Моубрея и нанял его за 750 фунтов стерлингов в день, «столько, сколько потребуется, чтобы встретиться с Дмитрием лицом к лицу». Келл был настолько полон решимости преследовать Минасяна, не привлекая Амелию Левин, что был готов потратить большую часть гонорара в 200 000 фунтов стерлингов, который SIS перевела на его банковский счёт после операции Клекнера. Для Келла это всегда было словно кровавые деньги; использовать их для погони за убийцей Рэйчел было не только справедливо, но и освобождающе.
Моубрей сразу добился успеха. К субботе он нашёл адрес Ридла в Брюсселе и установил, что тот живёт в квартале
Роскошные апартаменты с обслуживанием в квартале Дансарт. Келл нашёл агентов в интернете и снял на три недели собственную квартиру в том же здании. Затем он отправился с Моубреем в Брюссель на поезде Eurostar, заняв два номера в отеле Metropole. На следующий день, менее чем через пять дней после встречи с Моубреем в Вестборн-Гроув, Келл переехал в квартиру.
OceanofPDF.com
8
Выходные всегда были самыми тяжёлыми. Когда Бернхард Ридле был занят работой, он мог отвлечься посещением объекта, разговором с инженером-строителем и даже обедом с клиентом. Но когда встречи прекращались, когда строители расходились по домам в пятницу вечером, а офис в Гамбурге закрывался, Ридле оставался один на один со своими мучениями. Он постоянно пил, сидел один в квартире, не в силах читать, сосредоточиться на телевизоре, делать что-либо, кроме как думать о Дмитрии.
Он думал о нём непрестанно. Хотя никаких доказательств этому не было, он был убеждён, что Дмитрий бросил жену и что все обещания, данные Бернхарду, теперь отдаются более молодой, более энергичной возлюбленной, партнёру, с которым он построит осмысленное будущее. Он представлял их погруженными в беседу, смеющимися и делящимися интимными моментами, пожирающими тела друг друга. Всё физическое между ними доставляло Дмитрию больше удовлетворения, их интеллектуальная жизнь была более насыщенной и содержательной, чем когда-либо с Бернхардом. Он слышал, как Дмитрий предает его в разговоре, презрительно отзываясь о его характере. То, что их объединяло за три года совместной жизни – поездки в Стамбул, Лондон и Нью-Йорк – уже стало предметом насмешек. Особая твёрдость характера Дмитрия, холодная беспощадность, которую Бернхард так упорно старался не замечать, – теперь всё, что от него осталось. Он чувствовал себя брошенным и забытым. Он чувствовал себя слабым и старым. Больше всего в жизни он хотел встретиться с Дмитрием лицом к лицу, обвинить его в жестокости и эгоизме, а затем восстановить их прежние отношения. Он чувствовал, что не сможет жить без любви Дмитрия. Если он её не получит, он покончит с собой. Он сходил с ума.
Брюссель был тюрьмой. В последние месяцы они провели в городе так много времени, что каждый перекрёсток хранил воспоминания об их отношениях.
Рестораны, в которых они ели, парки, в которых гуляли, кинотеатры, где смотрели фильмы, держась за руки и прикасаясь друг к другу в темноте. Кровать, на которой спал Бернхард, была той же кроватью, на которой он занимался любовью с Дмитрием, гладил его волосы, читал ему книги, которые они обожали. Только в постели Дмитрий позволял себе быть уязвимым, выражать свои самые глубокие страхи и неуверенность. Иногда он подстрекал Бернхарда бить его, наказывать – это были единственные моменты, когда Бернхард чувствовал, что имеет хоть какое-то подобие контроля над их отношениями. Его опьяняла интимная распущенность их личных «я». В этой постели между ними не было ничего фальшивого.
Никаких секретов. Теперь Бернхард мог спать, только приняв таблетку, которая отключала его на ночь, оставляя его измотанным к следующему утру на работе. В первые мгновения пробуждения его атаковали образы Дмитрия с его новой возлюбленной. В результате он бродил по улицам с чувством затаённой ненависти – он никогда не испытывал такого унижения, такого концентрированного чувства предательства и утраты. Такова была жалкая сущность жизни Бернхарда Ридле. Он находился во власти человека, который, казалось, относился к нему с полным презрением. Ему было пятьдесят девять лет, и он знал – потому что не питал иллюзий на этот счёт – что никогда больше не испытает такой сильной и полной любви, как та, что была с Дмитрием.
Это был субботний июньский вечер. Туристы на Гранд-Плас. Подростки, пьющие дешевое пиво, парочки с селфи-палками, делающие фотографии со вспышкой перед Отель-де-Виль. Бернхард презирал их, не в последнюю очередь потому, что завидовал их молодости и кажущемуся счастью. Площадь воняла конским навозом и дешевым расплавленным шоколадом, и было почти невозможно сделать больше нескольких шагов, не споткнувшись о маленького ребенка. Бернхард чувствовал себя не таким одиноким среди толпы, но жалел, что не пошел по одной из узких улочек старого города, вместо того чтобы подвергать себя хаосу площади. Он рано поужинал в плохом и дорогом итальянском ресторане, оставив половину еды нетронутой, и опустошив бутылку Вердиккьо. Перед ужином он выпил два пива натощак и теперь чувствовал знакомые симптомы депрессивного опьянения. Он опасался столкнуться с коллегой по строительному проекту или даже с самим заказчиком. Бернхарду нужно было совсем немного, чтобы сломаться; небольшой жест доброты, выражение сочувствия, и он может даже упасть в обморок.
в слезах. Он не хотел подрывать свою репутацию и быть разоблачённым одиноким и сломленным дураком, в которого он превратился.
Он решил вернуться домой, принять снотворное, а утром пойти в церковь. Он начал молиться перед сном, умоляя Бога облегчить его страдания, указать Дмитрию на его ошибочность. Пришло время обратиться с молитвами туда, где он мог бы найти хоть каплю духовного утешения. Он знал, что Дмитрий верил только в себя и свои силы. Он, несомненно, ещё больше презирал бы Бернхарда за наивность его новообретённой преданности. Пусть будет так. Он должен был попытаться найти хоть какое-то подобие спокойствия, способ положить конец хаосу, в который он был ввергнут после Египта.
Ридле шёл к своему многоквартирному дому в квартале Дансэр. Толпа расступалась по мере приближения к улице Шартрё. Вход в здание отделялся от улицы коротким, тускло освещённым проходом, где иногда прятались парочки, чтобы украдкой поцеловаться, а соседи Бернхарда привязывали свои велосипеды и коляски. К тому времени, как он добрался до него, ночная суета стихла, и единственным звуком в квартале было эхо шагов Бернхарда, когда он повернулся к двери.
Дальнейшие события развивались быстро.
В коридоре стоял мужчина с сомалийским видом, скорее всего, наркоман. Его куртка была порвана, ботинки в пятнах. Бернхард чувствовал резкий, едкий запах его одежды и пота.
« Entschuldigen Sie mich », — сказал он, инстинктивно говоря по-немецки. Сомалиец преграждал ему путь к двери и шагнул к нему.
« Аржан », — сказал он по-французски агрессивно и гортанно. « Портефей » .
Поддерживаю .
Пока Бернхард осознавал, что его грабят, в коридор позади него вошёл второй мужчина, лишив его всякой надежды на побег. Этот мужчина был выше сомалийца и почти наверняка восточноевропейского происхождения. Он возвышался над Бернхардом. Слева от носа у него виднелось ярко-багровое родимое пятно.
« Un moment, s'il vous plaît », — сказал он, снова повернувшись к сомалийцу, отчаянно ища его бумажник. Бернхард сунул руку в карман брюк и вытащил горсть мелочи. Часть денег рассыпалась по земле, когда он пытался передать их сомалийцу.
«Ну и чертовы деньги», — сказал восточноевропейец.
« Oui, oui . Да, ладно», — сказал Бернхард, обернувшись. И тут он увидел нож, спрятанный в складках кожаной куртки мужчины.
Бернхард ахнул, всё ещё отчаянно разыскивая бумажник. Неужели его ограбили на Гранд-Плас? Он панически боялся быть порезанным. В этот момент он думал не о Дмитрии – который наверняка смог бы защитить его от нападавших, – а об ИГИЛ, о похищении, о головах, отрубленных мачете. Он подумал, не террористы ли это.
'Смотреть.'
Восточноевропейец щёлкнул по старинному циферблату «Омега-Констеллейшн» на запястье Бернхарда, отчего боль пронзила предплечье. Он поморщился и вскрикнул, когда мужчина зашипел на него по-французски, требуя молчать.
« Аргент ».
Прежде чем Бернхард успел снять часы, сомалиец схватил его за правую руку, чуть не сбив с ног. Мимо проехала машина, но не остановилась. Бернхард хотел закричать, но знал, что его пронзят ножом. Он был ужасно напуган. Он никогда не испытывал такого страха, даже когда на него нападали в молодости – из-за его привычек, одежды, греха гомосексуализма. Эти нападения придавали ему некое благородство, и он, по крайней мере, испытывал их с другими мужчинами, группами по два-три человека. Но сейчас он был совершенно один. Его могли убить за часы, за содержимое кошелька, и этих людей никогда не поймали бы.