«Я думаю, это потрясающе с твоей стороны». Она протянула ему руку через стол. «Чёрт, это так смело».

«Я верил в то, за что борюсь, — сказал он ей. — Я верил, что сделал правильный выбор, отправившись туда. Я никогда не сомневался в себе. Я никогда не сомневался в своих братьях и сёстрах, которые сражались вместе со мной против режима».

«Братья и сестры?»

«Знаете, товарищи-солдаты. Женщины, живущие рядом с ними».

'Ах, да.'

«Асад убивал невинных людей, жестоко расправлялся с ними. Женщин и детей. Женщин, таких как ты, Рози, мусульманских девушек, таких как Марва и Хинд, на работе. Их растерзали трусы Асада. Мне казалось, что это продолжалось слишком долго. Их сестёр в Пакистане, Афганистане убивали американцы, их убивали беспилотники. Женщин и детей. Стариков и младенцев. Я чувствовал, что, как мусульманин, должен выйти и сражаться за них. Защитить их, отомстить за них».

«Конечно, ты это сделал».

В своем дневнике Рози записала, что Шахид часто казался «чем-то недовольным, грустным внутри», поэтому он знал, что то, что он ей сказал, может ей помочь.

собрать его воедино. Он знал её достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что она будет уважать его за честность и восхищаться его поступками.

Он налил ей в стакан еще воды — ему не нравилось, когда она пила спиртное, когда они были вместе, — и рассказал ей больше о причинах своей поездки в Сирию.

«Много раз, ещё в Лидсе, я смотрел фильмы, знаете ли, на YouTube, где бы мы ни могли их найти, где бы мои друзья ни находили эти кадры в интернете, и я до сих пор помню кровь, расчленённые беременные тела, крики на этих съёмках». Он увидел, как Рози вздрогнула. «Мне жаль говорить с вами такое, но именно это заставило меня пойти туда. Не то чтобы я ничего не чувствовал. Я плакал снова и снова, понимаете? Я плакал из-за страха, в котором жили эти люди, из-за атак Асада и американцев. Их жизни без надежды, их будущее разрушено ещё до того, как они начали своё существование. Кто-то должен был что-то сделать, чтобы помочь им. На то была воля Аллаха, мир ему».

Рози колебалась. Казалось, она пыталась понять, что чувствует по поводу слов Шахида. В конце концов она призналась, что не понимает всей сложности сирийской политики и считает, что недостаточно знает мусульман и то, во что верит Шахид.

«А как же ИГИЛ?» — спросила она.

Шахид знал, что он ничего не может ей рассказать об ИГИЛ и Халифате.

Ей было достаточно того, что она знала, что он сражался на стороне угнетенных мусульман.

Она бы им восхищалась, если бы он ей это сказал. Девушки, будь то мусульманки или неверные, любили солдат. Им нравились сильные и смелые мужчины.

«А что с ними?» — спросил он.

«Ты с ними сталкивался? Они просто чёртовы маньяки».

Шахид молчал. Рози видела, что он раздражён.

«Я не хочу тебя расстраивать», — сказала она.

«Ты меня не расстраиваешь, — тихо сказал он. — Запад распространяет много лжи и пропаганды об ИГИЛ. Речь идёт не только о насилии или чём-то подобном. Самоубийствах. Взрывах. Всё это пропаганда и ложь».

«Но об этом говорят в новостях. В Интернете».

«Да, но эти ребята, ребята, которые занимаются подобными вещами, они радикалы.

На войне всегда попадаются такие люди. Они заходят слишком далеко. Они не думают о будущем и о том, что лучше для ислама. Некоторые из них не знают своей религии. У них нет образования».

Рози очень внимательно за ним наблюдала.

«Значит, ты считаешь, что действия ИГИЛ могут быть правильными?» Казалось, её интересовал его ответ. «Я не осуждаю тебя, Шахид. Мы просто болтаем».

«Ты мой парень, ты можешь рассказать мне всё. Я доверяю тебе».

«И я тебе доверяю», — сказал он и погладил её запястье. Она впервые назвала его своим «парнем», и он почувствовал себя в ловушке этого слова, хотя и знал, что может заполучить её всю. «Просто у меня долгое время всё было очень сложно в голове. Я так злился, понимаешь?»

'Конечно.'

«Я просто чувствовала себя лишней, и моя вера дала мне это. Я просто чувствовала, что ничего не стою. Я выросла, не чувствуя себя похожей на других парней, не чувствуя, что у меня нет их возможностей из-за моей кожи, моего происхождения. Ты белая девочка. Ты не знаешь, каково это. Я была смуглой. Меня называли «ниггером». Меня называли «пакистанкой» и «негритянкой». Мы с друзьями были гражданами третьего сорта. Ты растёшь в такой обстановке, тебя останавливает полиция, потому что ты смуглая, потому что ты носишь неподходящую одежду, потому что твои мама и папа из другой страны…»

«Значит, борьба придала тебе уверенности и сил?» — спросила она, перебивая его. «Держу пари, что да. Думаю, это был смелый поступок с твоей стороны — пойти туда. Я бы туда не пошла! Я бы не знала, что делать и с чего начать».

«Это не твоя битва», — ответил Шахид и увидел, что сбил ее с толку.

«Я знаю, что это не моя борьба».

«Я не это имела в виду. Я имела в виду, что не хочу, чтобы ты видела такие вещи. Подвергала себя риску. Это не место для девушки».

«Не слишком ли это сексистски? Вы сказали, что женщин там много».

Рози рассмеялась. Шахид не ответил. Он отпил воды и посмотрел на другие пары в ресторане.

«Что я собирался делать здесь, в Англии?» — сказал он. «Устроиться в магазинчик на углу? Водить такси? Для таких парней, как я, там не было возможностей». Рози кивнула. Шахид часто думал о том, что с ней будет, каким она будет его помнить после его смерти. «Я рад, что сделал это», — сказал он. «Я рад, что выполнил свой долг мусульманина».

«Я тоже рад».

Они немного помолчали. Подошла официантка и заговорила с Рози. Она хочет что-нибудь ещё? Десерт? Кофе? Она не смотрела на Шахида. Когда она ушла, он сказал Рози, что официантка расистка и что ей не понравилось, что он был с белой девушкой.

«Не глупи», — сказала Рози, смеясь. «Это глупо. Здесь люди не такие». Её взгляд был мягким в свете свечи. «Расскажи мне ещё о Сирии», — попросила она. «Ты почувствовал, что действительно что-то изменил?»

«Что-то изменилось? Да. Определённо. Но это будет медленно. Бои будут продолжаться ещё долго».

«Но как боевые действия что-то меняют? Как действия ИГИЛ или этих повстанцев могут остановить бомбардировки? Я не понимаю. Разве не они устраивают взрывы?» Рози забыла имя сирийского президента, и Шахиду пришлось ей напомнить. «Верно. Асад. Если вы хотите остановить его убийства и резню, то как дальнейшие боевые действия могут это сделать? Око за око, да? Если я нападу на вас, вы нападете на меня».

«Я бы никогда не причинил тебе вреда», — ответил Шахид.

«Я не это имел в виду. Я имел в виду выражение. Идею . Они сейчас начинают атаковать ИГИЛ, да? Я видел это в новостях. Британские и американские самолёты. Их бомбардировщики».

«Да, это правда. Западные правительства борются с ними, но им никогда не победить…»

«Но именно это я вам и говорю! Никто не победит, если ты будешь продолжать бороться.

На вас нападают на улице здесь, в Брайтоне, вы даете отпор, но в итоге оба оказываетесь в больнице».

«Не я», — гордо ответил Шахид, и он видел, какое впечатление произвели на неё его слова. Он вспомнил, что она написала в дневнике: « Он заставляет меня…» чувствую себя в безопасности. Мне нравится, как он выглядит и пахнет. Его объятия возбуждают меня. В нем было что-то пугающее, но мне это всегда нравилось: скверный характер.

Он такой нежный, но у него бывают внезапные вспышки гнева, и это немного пугает .

Шахид знал, что он может сказать или сделать почти все, что угодно, и эта девушка согласится с этим.

«При Обаме нападения стали ещё страшнее, чем при Буше», — сказал он. Ему нравилось учить её. Ему нравилось чувство, что он может просвещать тех, кто невежественен. «Ближний Восток — весь регион после вторжений, незаконных вторжений и оккупации мусульманских земель — нестабилен и коррумпирован. Мои братья и сёстры-мусульмане находятся во власти политиков, Рози. Моего правительства. Твоего правительства. Жажда нефти и убийство сотен тысяч невинных людей были ради чего? Ради власти и денег? Единственный выход — дать отпор. Единственный выход — вернуться в то время, когда всё было чисто. Когда такие люди, как ты и я, жили бок о бок в гармонии, а американцы, Запад…

«Они не дошли до такого состояния коррупции. Они убийцы, Рози, гораздо большие, чем ИГИЛ. Обама беспилотник. Он убивает, не глядя. Он сидит в своём кресле в Белом доме, нажимает кнопку, и целые семьи умирают. Им нет дела до простых людей. Им никогда не было дела».

«Эй, давай сменим тему», — сказала Рози. Она выдавила улыбку. «Всё это становится немного грустным. Мы ведь должны веселиться, не так ли? Я так хорошо провёл время. Здесь такая вкусная еда».

«Очень хорошо», — сказал Шахид. Он боялся, что рассказал слишком много, и она могла бы заподозрить его. «Извините, что я так политизирован», — сказал он. «Это просто важно для меня. Мне не нравится видеть, как страдают простые люди».

«Я тоже», — быстро ответила Рози. «Но мне кажется, ты так увлечена этим делом, так сильно в него веришь, что тебе стоит заняться политикой, публичными дебатами или чем-то в этом роде. Ведь только так можно что-то изменить, не так ли?»

Не потому, что мы хотим, чтобы люди сражались и страдали. И так уже много войн, Шахид.

Он позволил ей сказать это, не перечивая. Шахид хотел объяснить Рози, почему людям необходимо умирать ради лучшего будущего, но он не хотел её терять. Она никогда этого не поймёт.

Они попросили счёт. Рози пошла в туалет, а Шахид расплатился. Когда она вернулась, он увидел, что она накрасила губы блеском. Он почувствовал свежий аромат духов. Она наклонилась и поцеловала его в губы на глазах у всех посетителей ресторана.

«Я не хочу домой», — сказала она. «Я не устала. Давай вернёмся к тебе».

Возьми такси.

OceanofPDF.com

43

«Как дела, Александр?»

«У меня всё хорошо. А как дела, Томас?»

«Хорошо. Рад, что ты смог приехать».

Запах одеколона Минасяна был одной из немногих постоянных его черт: в остальном его внешность изменилась настолько, что у Келла возникло ощущение, будто он сидит рядом с новым человеком.

«Что это?» — спросил Минасян, глядя на колени Келла. Келл держал в руках пластиковый пакет из книжного магазина «Голдсборо». Он передал его ему.

«Я тебе кое-что купила».

Это была явная попытка смягчить Минасяна, подарок, который, как он надеялся, поможет установить между ними хоть какое-то взаимопонимание, даже доверие. Келл понимал, что это рискованно, что Минасян не обязательно отреагирует на такой жест; он даже мог подумать, что Келл, подарив ему сборник стихов, играет на его сексуальности.

«Это чрезвычайно любезно с вашей стороны», — сказал он, вынимая книгу из пакета, разворачивая ее и тут же открывая страницу с информацией об авторских правах. «Первое издание».

«Купил сегодня днём». Келл съехал с объездной дороги на А40, трёхполосную дорогу, ведущую на запад от города. «Вы видели надпись?»

Минасян перевернул страницу и разразился смехом.

« Англия не является чем-то несущественным », — сказал он, цитируя то, что написал Келл. «Мне это очень нравится. Очень смешно».

Келл взглянул на него и улыбнулся. «Нам нужно обсудить, когда мы займёмся этим в следующий раз». Он следовал протоколу. Всегда договаривайтесь о следующей встрече с агентом сразу, как только видите его. Никогда не знаешь, сколько времени у тебя есть.

«Конечно, — Минасян знал это дело. Российские службы действовали точно так же. — Я буду свободен в Варшаве два-три часа».

24 июля, днём. Насколько легко вам будет путешествовать?

«Я могу быть там», — ответил Келл.

Келл понимал, что Варшава опасна. Больше СВР на местах, больше ФСБ. Минасян мог заманить его в ловушку. Но он чувствовал, что у него нет выбора. Если он собирался управлять ГАГАРИНОМ, ему придётся пойти на такой риск; он не всегда сможет принимать решения.

Они договорились встретиться в отеле в центре старого города.

Минасян объяснил, что с Келлом в его комнате свяжется третье лицо и сообщит ему, где и когда им следует встретиться. Келлу это не понравилось, и он об этом прямо заявил.

«Кажется, ты забыл, кто кем управляет, Александр». Он старался говорить непринуждённо и дружелюбно. «Так дело не пойдёт. Ты не говоришь мне, где встречаться. Я говорю тебе».

Он чувствовал, как Минасян ощетинился. Хрупкое эго. Неустанная жажда власти. Его настроение так быстро переходило от приветливого веселья к враждебному молчанию.

«Хорошо», — ответил он, глядя в окно на проезжающие машины. «Вы сами всё организуете».

Келл позволил ему выскочить на леску и соскользнуть с крючка. Было важно установить над ним власть, но он не хотел, чтобы Минасян чувствовал себя униженным.

«Послушайте», — сказал он, сохраняя уступчивый тон. «Звучит неплохо. Я знаю «Регину». Раньше это было американское посольство в Варшаве, верно?»

«Это верно».

«Я сниму комнату на имя Стивена Униака. Но никаких третьих лиц, хорошо? Никто не встанет между нами».

«Согласен», — ответил Минасян.

«У тебя есть BlackBerry, который я тебе дал?»

'Конечно.'

«Итак, давайте обсудим этот вопрос. Если вы не получите от меня ответа, мы будем в холле отеля между 14:00 и 15:00 по местному времени».

Тот же сигнал, что и сегодня. Если на тебе шляпа, я иду домой.

«Мы встречаемся в моей комнате через десять минут после зрительного контакта».

Легкий кивок в знак согласия. «Хорошо».

«Расскажите мне о STRIPE», — попросил Келл, пытаясь вывести Минасяна из угрюмого состояния. «Что вам удалось выяснить?»

«Сначала я хочу кое-что сказать». Келл съехал с трассы А40. Он остановил «Пежо» на светофоре. Минасян, потирая лицо, сказал: «Я хочу установить некоторые законы».

«Законы?»

'Правила.'

Загорелся зелёный свет. Келл двинулся вперёд. «Я весь во внимании», — сказал он.