«А как же мобильный?» — спросила Кара.

«Сложно». Восс провёл языком по зубам, словно человек за ужином, переживающий из-за застрявшей еды. «Пытался клонировать, пока ты выгуливал собаку». Он кивнул в сторону пандуса, где Золтан курил девятую сигарету за день. «Никаких шансов. Файрволов больше, чем трусов у Си Цзиньпина. Без кода доступа или отпечатка пальца это дело Челтнема. Может занять несколько дней».

«Жаль», — сказала Кара. Она прониклась тайным уважением к мастерству Кайта.

«Телефон — это красота, Кара, вечная радость. Его привлекательность только возрастает».

«Китс пользовался мобильным телефоном?» — спросила она, желая, чтобы Восс знал, что она поняла намек.

«Умница, — сказал он. — Представь, сколько мы могли бы получить от этой штуки». Восс посмотрел на телефон. «Все эти имена и номера, все места, где побывал BIRD, все отправленные им сообщения, все заказы Uber…»

«Золотая жила».

«Но тем, кто его забрал, он не нужен».

Кара видела, что Восс осознал нечто важное. Она не могла понять, пришло ли ему в голову это открытие только сейчас или он уже давно к нему готовился.

«Они даже SIM-карту не забрали», — сказал он, указывая на слот в телефоне. «Они не забрали ни часы, ни деньги. Нет, им нужно что-то, чего нельзя найти в телефонных разговорах BIRD, его электронных письмах и текстовых сообщениях».

«Что это?» — спросила Кара.

«Им нужна его память».

11

Кайт откинулся на кровати. Он закрыл глаза, мысленно перенесясь в 1989 год, в место, где хранились ответы на все вопросы Тораби, в хранилище, хранящее оперативные секреты ЯЩИКА 88.

Воспоминания были для него такими же ясными, как и на протяжении тридцати лет — каждая встреча, каждая мысль, каждый разговор — как будто он написал подробный отчет о своих переживаниях в Олфорде, в Шотландии, а позже во Франции, и читал его в темной, беззвучной камере.

* * *

Начало ноября, события лета уже три месяца позади. Восемнадцатилетний Кайт сидит в спальне Марты в Финчли: её родители уехали на выходные, а старший брат на дне рождения. Дом в их полном распоряжении.

Большинство друзей Кайта разъехались на каникулы: собирали фрукты в Австралии, путешествовали по Юго-Восточной Азии. С трудом наживаясь в Таиланде и Индонезии; другие пополняли свои резюме, работая учителями в начальных школах Уганды и Тибета. Ксавье был в Париже с семьёй, переживая последствия лета. Стросон попросил Кайта остаться в Лондоне: BOX 88 хотел, чтобы он прошёл углубленную подготовку перед поступлением в университет в следующем году.

«Расскажи мне о своём отце», — попросила Марта. «Ты никогда много о нём не рассказывал».

Она лежала в постели, скручивая косяк, а Кайт сидел в кресле у окна и наблюдал, как внизу по зимней улице приходят и уходят люди. Десять дней спустя, в том же доме, он будет в гостиной с родителями Марты смотреть по программе «Ньюс о часах» падение Берлинской стены . Задай кто-нибудь другой тот же вопрос, Кайт бы их заткнул. Он полжизни избегал разговоров об отце. Но Марта была другой. Он хотел рассказать ей всё.

«Отца звали Пэдди, — сказал он. — Пирс Патрик Кайт, но все знали его как Пэдди. Он родился не в Ирландии. Мои бабушка и дедушка жили в Лондоне во время войны и вернулись в Дублин только в 1950-х. Отцу тогда было лет пятнадцать или шестнадцать. У него была сестра, которая погибла во время Блица в младенчестве, тётя Кэтрин, так что, как и я, он был своего рода единственным ребёнком в семье».

«У тебя умер брат?» — спросила Марта. Она выглядела обеспокоенной, словно Кайт перенёс ужасную утрату, о которой она ничего не знала.

«Нет, нет». Он ткнул её ногой в ногу. «У меня нет братьев и сестёр. Были только я, мама и папа».

Марта с облегчением кивнула и продолжила скручивать косяк.

Они купили пачку «Ризлы» и сигареты в мини-супермаркете на Риджентс-парк-роуд. Марта настояла на том, чтобы пойти туда, где её не узнают в лицо, на случай, если владелец магазинчика на углу в конце улицы расскажет её родителям, что она курит травку.

«Как он выглядел?» — спросила она.

Кайт достал из бумажника две цветные фотографии: на первой был изображен его отец, гордо стоящий у бара отеля в Шотландии, скрестив руки на груди и улыбающийся от уха до уха; на второй фотографии его родители сидели на коврике для пикника на выставке в Уигтауне в яркий летний день 1978 года.

«Ух ты, какая красивая мама», — сказала она. «Они выглядят счастливыми».

'Они были.'

«У твоего отца такой блеск в глазах. Он выглядит очень добрым, но непослушным. Немного похож на тебя».

Кайт отвернулся от окна и наблюдал, как Марта подожгла небольшой кусочек коричневого, как патока, гашиша от своей зажигалки Zippo и высыпала его на Ризлу.

«Когда говорят об отце, все говорят, что он был типичным ирландцем-алкоголиком, который соблазнял девушек, летал по крылу первого этажа и любил цитировать Китса и Боба Дилана, когда был пьян. Не знаю, насколько это правда. Вокруг отца ходит много мифов. Я знаю, что он предпочитал шотландский виски ирландскому, «Теннант» — «Гиннессу».

Его дублинские друзья приплывали на лодке из Ларна и поддразнивали его по этому поводу. Я вырос среди бутылок «Лафройг» и «Лагавулин», шести упаковок пива «Кестрел» и «Макьюэнс Экспорт». Алкоголь был повсюду. Отец прятал полбутылки в карманах костюмов и вешал их в шкаф. Стоит мне почувствовать запах алкоголя изо рта, как я тут же думаю о нём и начинаю его за это ненавидеть. Даже в школе по выходным, когда мы напивались, мне было достаточно, чтобы бросить пить, если я чувствовал его запах. Однажды Ксав за пятнадцать минут выпил бутылку хереса из виндзоровского бара и его вырвало в его комнате. Нам с другом пришлось убрать беспорядок, раздеть его и уложить в постель, прежде чем его нашёл Лайонел, наш воспитатель. Его бы исключили, если бы его поймали – он получил последнее предупреждение.

Это было похоже на воспитание его. Я воспитывал отца, когда он был пьян, так в чём же разница? Он мог потерять голову в три часа дня и сказать: «Не говори маме, это только расстроит её». Он терял сознание в разных местах. Я помню, как мама плакала в их спальне, пытаясь разбудить его на работу. Он никогда не был агрессивным или жестоким, но я не могу вспомнить ни одного момента, когда бы он не пил. Однажды за завтраком, когда мне было лет восемь, я по ошибке взял его стакан апельсинового сока и сделал глоток.

И он был полон водки. Он крикнул мне, чтобы я поставила его на место, но было поздно. Я выплюнула его и заплакала.

«Господи». Марта держала скрученный косяк, словно было бы неуважительно прикурить его, пока Кайт говорил так откровенно. «Он пил, когда твоя мама познакомилась с ним в Ирландии?»

«Не знаю. Может быть. Может быть, нет. Ты собираешься это поджечь?»

Марта щёлкнула зажигалкой, бумага быстро разгорелась, и кончик косяка на мгновение вспыхнул, выпустив струйку дыма. «В молодости он, похоже, был довольно политизирован. Не в ИРА, но определённо на стороне ирландских католиков, республиканцев. Потом он женился на маме, англичанке-протестантке, и, в общем-то, поэтому они решили покинуть Дублин и переехать в Шотландию. Отец держал паб в Темпл-Баре, поэтому знал, как работать с гостеприимством: как менять бочку, как находить официантов, поваров и всё такое. Кто-то сказал мне, что паб — идеальное прикрытие для алкоголика. Всё необходимое у тебя под рукой».

«И вот они вместе купили отель где-нибудь в глубинке, недалеко от Странрара, на маленьком полуострове, который торчит, словно геморрой, на юго-западном углу Шотландии».

Марта рассмеялась, хихикнув и затянувшись второй раз. Кайт спросил, не открыть ли окно, но Марта сказала, что нет, слишком холодно, и в любом случае она не хотела, чтобы соседи почувствовали запах гашиша.

«Надо будет как-нибудь туда съездить, подъехать», — сказал Кайт, наклоняясь и целуя внутреннюю сторону её бедра, пока он курил косяк. «Такое красивое место. Теперь там новые владельцы; похоже, они делают ремонт во всех комнатах. Ближайшая деревня — Портпатрик — там только гавань и сумасшедшее поле для гольфа, куда я часто ходил после смерти отца, чтобы побыть одному или пообщаться с другом, который работал в отеле».

«Гэри-официант», — сказала Марта, вспомнив, что Кайт упоминал о нём летом. Казалось, она помнила всё, что он ей рассказывал: каждое имя, каждую историю, каждую деталь.

«Да, именно так, Гэри».

Он глубоко затянулся, глубоко вдохнул дым и передал его обратно. Марта поставила сигарету в пепельницу из ракушек у кровати и уставилась на него своими огромными глазами, впитывая слова Кайта.

«Отель называется «Киллантринган». Это красивый старый загородный дом с лужайкой перед ним, спускающейся к морю.

Окружённый со всех сторон крутыми холмами, он заканчивается длинной, изолированной дорогой. К северу от него идёт тропинка по скале, которая в итоге приводит в Портпатрик. Однажды ночью, в 1982 году, мама и папа поссорились из-за его пьянства, и папа ушёл в сад, где в итоге прошёл по пляжу с бутылкой, а затем каким-то образом в темноте поднялся по скалам на тропинку, ведущую к скалам. Он упал.

Потерял равновесие наверху. Кто-то нашёл его тело на следующее утро. И всё.

«Мне очень жаль, Локи».

Мама закрыла отель на три недели, забрала меня из школы, и мы поехали к бабушке в Слайго. Когда мы вернулись, всё изменилось. С тех пор я должен был быть главным мужчиной в доме, работать за кулисами, помогать на кухне, застилать кровати по вечерам, разгружать продукты вместе с другими работниками кухни, общаться с гостями. Мне ещё не исполнилось двенадцати. У меня такое чувство, будто я вырос из ребёнка за полгода, понимаете? А потом однажды мама объявила, что я отправляюсь в школу-интернат. Никаких обсуждений. Мы с ней никогда об этом не говорили и не упоминали…

Папе бы это никогда не пришло в голову. И не в одну из крупных шотландских школ: Гленалмонд, Феттес или Гордонстоун. Нет, она отправляла меня в Алфорд-колледж, самую известную школу в мире, в пятистах милях отсюда, на юге Англии. Оказалось, что глава приёмной комиссии — её бывший бойфренд. Он организовал стипендию, а остальные расходы оплатит папина страховка. Я должен был начать учёбу в сентябре 1984-го, то есть меньше чем через год.

Она сказала, что я слишком умён, чтобы учиться в одной из местных школ, и не хотела, чтобы я чувствовал себя в ловушке отеля, из-за провинциальности тамошних реалий. Она сказала, что это будет означать, что у меня будет более насыщенная жизнь, больше возможностей, я смогу заниматься спортом, встречаться с интересными людьми…

«Интересные люди, как Ксав», — сказала Марта. Кайт не мог понять, насколько серьёзны её слова.

«Ага», — сказал он. «Как Ксав». Он снова затянулся и передал косяк обратно.

«Вы были расстроены?»

«Не думаю, нет». Кайту и в голову не приходило, что это возможно. «Вообще-то, я помню, что был весьма взволнован».

Олфорд казался настоящим приключением. Застряв в Шотландии, я постоянно вспоминал отца, и мне это чувство уже надоело. Когда я гулял по пляжу, я представлял его на скале или вспоминал, как мы с ним строили плотины на ручье, впадавшем в море с холмов.

Мы строили огромные песчаные стены, массивные заграждения, укреплённые камнями, корягами и бутылками. За ними образовывались огромные озёра. Папа напевал песню «Dambusters» и говорил с сильным ирландским акцентом: «Это как в Асуане, Локи!» Потом мы бросали камни наверх, пока плотина не начинала постепенно разрушаться, пока наконец не рухнула, и поток воды не устремлялся в море, унося с собой весь песок, водоросли и пляжный хлам, который мы использовали для её строительства.

Кайт чувствовал, как косяк разливается по его телу. Марта сделала ещё одну затяжку и откинулась на спинку кровати.

«То же самое было, будь я в Портпатрике, Странраре или на холмах за отелем. Папа был везде. Он подарил мне на день рождения пневматическую винтовку. Мы вместе ходили на охоту, искали кроликов. Только папа и я, часами гуляли. У первого, которого я подстрелил, был миксоматоз.

Обычно кролики убегали, как только слышали наше приближение, но этот был настолько болен, что просто сидел неподвижно, ожидая, когда я его убью. Мне было десять. Папа лежал рядом со мной в

Хизер показал мне, как заряжать пулю в винтовку и настраивать оптический прицел. Когда я попал, он отреагировал так, будто я был Сандэнсом Кидом. Он был так рад за меня! Несколько дней после этого он называл меня перед гостями «Красным Бароном». Я не понимал, о чём он говорит. Вот что было после его смерти. Просто это огромное отсутствие, эта дыра там, где раньше была его гигантская личность. Я был так растерян и зол на него за то, что он умер, понимаете? Я чувствовал, что он подвёл меня, подвёл маму, огорчил всех нас, персонал отеля, своих друзей. На его похоронах было, наверное, четыреста человек: скорбящие, приехавшие на пароме из Ирландии, друзья, приехавшие из Англии или прилетевшие в Глазго и Прествик. Он оставил след во многих жизнях».

«А как же твоя мама?»

Кайт ждал, взвешивая наиболее дипломатичный ответ.

Марта еще не была знакома с его матерью, и он не хотел заранее склонять чашу весов против нее.

«Это, без сомнения, её закалило», — ответил он. «Вот эта гламурная женщина, замужем за мужчиной, которого, насколько я мог судить, любила больше, чем любая жена любила мужа, но он любил алкоголь больше, чем её. Больше, чем меня, если подумать. Настоящими друзьями отца были «Смирнофф», «Гордонс» и «Феймос Граус». Это были те полбутылки, которые я находил в карманах его пиджаков в шкафу, где он вешал свои костюмы. Дважды в неделю из Уигэмса из Эра приезжал фургон с шестью десятками ящиков вина и ещё одним — крепких напитков для отеля. Отец встречал его с таким нетерпением, словно Джоан Уолли собиралась выскочить оттуда в форме медсестры».

«Это она была в «Поющем детективе» ?» — спросила Марта.

«Да. Это она».