И не бывает худа без добра — так говаривали люди. Село нежданно-негаданно стало богатеть, раздвинулись его границы. По крутым берегам Большого оврага разместились затхлые, дурно пахнущие кожевни кустарей — что поделаешь, у всякого свое ремесло. Похорошели избы, срубленные из отборных столетних бревен, а в ряд с ними один за другим стали вставать каменные особняки. И слава о селе Юрине пошла гулять уже по всему многоплеменному Поволжью.

Только вот никогда у здешних людей не было легкой жизни — вечно в заботах. Заботы заботами, но временами бывало и такое, что радовало и умиляло неспокойную душу, ласкало глаз мудреными поделками рук человеческих. Было, всякое было...

* * *

В пору весеннего водополья под самую Маковку — так звали старую церквушку, — подступала вода. Крутые волны бились о берег с такой озверелой силой, что вздрагивали врата деревянного храма, уныло стоявшего на холме у погоста. Пенные брызги обхлестывали покосившуюся паперть и замшелые каменные надгробия погоста.

Половодье не останавливалось перед Маковкой, не кланялось ее крестам, оно врывалось в глубокий овраг, ведомо катилось дальше, заполняя заброшенные выработки кирпичных сараев. И вот уже на просторах Малой и Большой гати вьются крикливые чайки, а под ними блескучей рябью играют волны. Вода, отделив деревню Быковку и северо-западную окраину Юрина от его державного центра, от рынка с богатым рыбным и хлебным торжищем, пошла дальше, еще дальше. Из Быковки сюда можно переправиться только на лодках — чем не заморская Венеция!

Полые воды, — а они подходили сюда почти каждый год, — заполнив Сомовскую торфяную низменность и, обогнув большое сельское кладбище на горе, затапливали березовую непролазнь Отарского болота до Самсоновой мельницы; дальше — через кочковатые пологи Бардинского бора, соединялись с необъятно широченным разливом уже за Полянкой. Село Юрино превращалось таким образом в два островных поселения, соединенных мостами через овраг.

Водопольное бедствие продолжалось недолго: полторы-две недели. Вода убывала, обнажая не только все бесчинство стихии, но и необозримо бескрайнюю пойму Волги, проснувшуюся от зимнего сна, умятую и вздохнувшую полной грудью. Ни в какое иное время года речная пойма не бывает так хороша собою, безумно щедра и ласкова, как после схода полой воды, когда реки, озера и старицы встанут в межень. И тут перед пытливым взором человека раскрывается великая и старая, как сам мир, тайна поймы: грива, — зеленый, весь в цветах луг в низине, — цепочка стариц, длинных, как коровы языки, озер и малых лягушиных бакалдин. И снова грива, луг, цепочка стариц. Так до самой береговой линии.

Волга, как единая часть Планеты, живущая по ее законам, веками бежала с севера, круша и подминая под себя лесные дебри, болота, могучей волной поднимала пески, выстраивая из них рубежи-гривы, для еще более мощного рывка вперед, к неприступным горам...

Большое водополье преображало пойму: умытую и прибранную отдавало ее ветру и солнцу. И тогда атласной, терпко пахнущей зеленью одевались красноталы и кустарники, в розовой дымке цветения тонули куртинки колючего шиповника. Дни и ночи без угомона пели птицы, занимая места гнездования. А в старицах и озерах наступало время карасиной любви — нерестились карась и линь. В еще не просохших заилиных понизях в сочный рост подымались дикий лук-резанец, сладковато кислый щавель — наступала долгожданная пора вольной вольницы для босоногой, изъеденной голодными комарами ребятни. Но радость и жадным комарам умалить не под силу.

Так все и было почти от сотворения мира, пока не поглотили эти данные Богом земные богатства гнилые воды Чебоксарского водохранилища. И как же это подшутил над собою сам творец на земле, человек, безумно отняв у себя все, чем жил, все, что кормило, обогревало и радовало его душу. Невозможно подсчитать те невосполнимые утраты, какими наказал он себя, своих детей и грядущие поколения. Ведь даже в глубокую старину не умудренный печатной грамотой русский мужик хорошо знал, что малый ручей, какой лениво струится по равнине, и тот невозможно надежно и надолго укротить, чтобы не потерять всю равнину.

Так кому же стукнула в шальную голову нелепая мысль утопить в грязной воде эту золотую долину — пойму, ежели она так по-доброму, без корысти и жадности обихаживала человека?..

«Рукотворные моря», плотины всякие строить в горах, на больших перепадах, в глубоких каньонах, где не живет человек — там и Бог повелел. А здесь другое дело, давно настала пора пожалеть землю, не уродовать ее, а украсить ее, матушку, защищать лесными полосами. Вот это то, что нужно, только не Чебоксарское большое болото...

Воды, пораженные зеленой, а местами красновато-бурой гнилью — такая вода не пригодна ни скотам, ни диким зверям, ни птицам — никому! Человек от такой воды безнадежно хиреет и умирает, едва достигнув зрелого возраста.

* * *

Монополисты, а Чебоксарский гидроузел — типичный монополист со всеми присущими ему атрибутами — откуда бы они не происходили, каким бы не молились богам — им нет дела до забот и страданий простых людей. У них свои интересы. И какое им дело до того, что водохранилище поглотило только в Юринском районе 15 населенных пунктов, среди которых такие деревни, как Бардицы, Липовка, Мелковка, Анчутино, добротно простоявшие не одну сотню лет. Здесь рождались, жили, трудились и умирали деды и пращуры многих поколений — это же обетованная земля человечества, здесь формировались традиции, неповторимо первородный язык и культура народа. Все это хранит теперь только земля, о которой, к стыду нашему, перестали заботиться, отдав ее на поруганье бесам нового времени.

Ведомо ли молодым людям района, управителям и чиновникам, что такие деревни, как Бардицы, Липовка и Мелковка много старше самого Юрина. Это были изначальные поселения русских людей, не отмеченные в летописях монастырских старцев. Избы вековухи, срубленные из кондовых бревен, обустроенные, крытые дранкой подворья, расчищенные огнем и мужицкой силой пашни и огороды — такими были эти деревни.

Во многих утопленных деревнях благотворно существовали, открытые еще до войны 1914—1918 годов земские трехклассные училища. А в Липовке, кроме училища — своя старообрядческая церковь.

В сельских школах учили не хуже, чем в городе, спрашивали строго. Ивашки и Маряшки прилежно осваивали премудрости арифметики, познавали волшебные таинства русского языка, славянской письменности и чтения «Закона Божия», учились красиво писать. Школа в деревне — это и свой театр, зала для лицедейства, куда по праздникам шли кто с гуслями, кто с «тальянкой», кто с трехструнной балалайкой или тростниковой дудочкой. Народ умел жить, справлять праздники и веселиться. Но когда возникали опасности, достойно и всем миром мог постоять за себя, за свою честь и достояние свое.

Многие годы Бардинские и Липовские мужики вели земельную тяжбу с именитым, всесильным помещиком Шереметевым. И спор-то шел всего только о пастбищах и чащобных неудобицах. И ведь добились своего, не уступили даже перед законом, который был писан не для мужиков, а для господ.

И вот нет уже этих старых опорных деревень, а люди, жившие в них, разлетелись по свету вместе с пылью дальних дорог. Но не все так легко забывается — человек не только живет, но и многое помнит.

На место разрушенного нашим безумием старого села Сумки, что стояло на правом, гористом берегу Волги, каждый год приезжают ни весть из каких далей бывшие его жители с детьми, внуками и правнуками. Служат молебен у памятного камня, где стояло село. Вспоминают, спрашивают друг у друга, отыскивают могильные холмики, на склонах горной гряды, где еще на памяти стариков буйно цвели яблоневые сады. И плачут, плачут, поминая недобрым словом тех, кто придумал варварскую идею разорять под корень старые деревни и села. Удивительно — село сравняли с землей, а церковь осталась стоять у берега. Кому-то, видимо, очень хотелось, чтобы она ушла на дно водохранилища, сотворив еще одну легенду о чудном граде Китеже. Но церковь и по сей день стоит одиноко у самого приплеска грозного «Окиян-Моря», бездумно созданного человеком. И службу, как ей положено, отправляет в ней старенький протоиерей — в прихожанах недостатка не бывает: кто прибывает издалека, кто из близлежащих марийских деревень. По большим и престольным праздникам возле церкви шаркаются автомобили с номерными знаками, чуть не всего бывшего Союза Советов.

Помолившись, подышав горным воздухом, паломники покидают родное место до следующего года памяти — так уж с далекой старины заведено у православных людей.

* * *

Невосполнимый урон нанесен пахотным землям: многие тысячи гектаров окультуренных, ухоженных полей превратились в неудобья и болота. Более того, пострадало прекрасное, высокопробное золото этих краев — леса. По первоначальному плану к затоплению приговорили 46 тысяч гектаров из 83 тысяч, числящихся за Юринским лесхозом. По всякого рода инструкциям полагалось хотя бы элементарно очистить площади, приговоренные к затоплению. Вот тут творилось нечто невообразимое, подобное нашествию диких пришельцев. Во весь мах руки, они самочинно врубались в сказочное Берендеево царство. Но выбирали только спелую корабельную сосну и пригодную для строений ель. Все остальное, попутное (береза, осина, сосна и ель, не достигшие зрелости) тут же, с необъяснимой поспешностью, по-воровски от народного глаза, сжигали в гигантских кострищах, бульдозерами зарывали в землю — ни государству, ни людям — пусть гниет и превращается в прах!

В этой, так называемой зоне затопления, и до сей поры можно увидеть уныло скорбные плешины, на которых еще недавно шумели леса, сейчас ничего не растет — это очаги страшной эрозии и питомники всевозможных вредителей.

А там, куда вползла непрошенная вода, затопив равнину местами не выше, чем по колено десятилетнему подростку, превратила всю огромную акваторию в несудоходное болото, непригодное даже для обычных в этих местах осиновых долбленок — ботников.

Догнивающие стволы берез и осин стоят, как страшные распятые с обломанными вершинами, покосившиеся, готовые вот-вот рухнуть в зловонную жижу разложившихся таких же деревьев, упавших ранее и давно отравляющих воду. И это там, где еще не так давно вольно расстилались прекрасные заливные луга...

К осени вся Волжско-Ветлужская пойма напоминала собою живописное полотно, сотворенное волшебной кистью художника Васнецова. На лугах аккуратными рядами стояли стога сена, каждый стожок был заботливо огорожен плетнем из молодого, гибкого тальника и дуба вместе с густотой листвы на ветках. Эти стога, устремив в пространство стожары, стояли до Великого поста, как щиты русских витязей, оставленные на поле жестокой битвы. Под стогами, а то и между пластов плотно улежавшегося душистого сена, дикое зверье устраивало надежные зимние лежбища — вольготно и сытно жилось на лугах. А когда на Волге и ее притоках наступала пора ледолома, из поймы все вывозилось, а вот зверье не всегда успевало унести ноги подальше от нашествия большой беды и тогда …

Так было и, к сожалению, ушло от нас навсегда. Люди только сейчас начали понимать, что они потеряли. И вот уже нечем кормить домашний скот. Животноводство, которое всегда было здесь первостепенной отраслью хозяйства, пошло под нож. А ведь только в Юрине было когда-то пять табунов, насчитывающих тысячи голов крупного рогатого скота, принадлежавшего рабочим ремесленного поселка. Большая часть пойменных лугов принадлежала крестьянам соседних деревень — значит, они потеряли во много раз больше, чем юринцы. Но было бы ошибкой думать, что жители этих мест потеряли только сенокосные угодья. Это не так.

Пойменные заросли кустарников многие десятилетия давали кожевенному промыслу села Юрина высококачественный дубильный материал — кору тальника и дуба. Люди, а особенно дети, лишились изобилия: ягод черной смородины, ежевики, черемухи, плодов шиповника, цветов...

И это не все. В пойменных лугах насчитывалось не один десяток больших и малых озер, в некоторых из них мощно били донные родники, поэтому вода была хрустально чистой, люди пили ее не кипяченой. Не все озера отличались большими глубинами — это старицы, оставшиеся от основных речных русел, но во всех, или почти во всех водилось великое множество, так называемой, «жилой» рыбы: щуки, окуня, сороги, карася и др. И только в двух-трех не слишком глубоких озерах в многоснежные холодные зимы наблюдались заморы. Местные рыбаки уже заранее знали, какие озера поджидает эта беда. И не упускали случая.

В начале 20-х годов — в стране все еще свирепствовал голод — в феврале начался замор в Юринском озере. Широкой, но вытянутой протокой подходило оно к самой Волге, но ручей, соединяющий его с рекой, был слабым и маловодно тихим. С западной стороны в озеро вливались — и тоже по ручьям — воды двух озер: Черного и Кабацкого, загрязненных кожевенно-заводскими сливами. Сюда же втекала по ручью вода из сильно заиленной Старой Ямины, где круглый год женщины стирали и полоскали белье и рабочую одежду.

Когда рыба начала задыхаться, она большими косяками плыла к берегам, к промоинам у самой кромки льда, откуда все еще поступала в озеро ничтожная малость кислорода. Рыба заполняла проруби, где ее вычерпывали сачками и даже лопатами выкидывали на снег. Это был великий рыбий замор, страшная, почти непоправимая беда. И люди пользовались ею не ради спасения рыбных запасов — как можно больше пробить в ледяном панцире окон, чтобы озеро могло нормально дышать. Нет — многие, даже не рыбаки, простые обыватели поселка целый день возили метровых, еще живых, не успевших уснуть щук, уложенных на салазки и увязанных веревками, как поленья дров.

Нельзя сказать, чтобы этот случай кого-то напугал, кого-то заставил задуматься — люди давно привыкли брать у природы все, что можно, не задумываясь. Но как знать...

Начиная с 30-х годов Юринское и Бардинское озера поздней осенью перед ледоставом облавливались неводами и ставными сетями, чтобы не повторилось той великой беды. Уловы были богатыми. Тут же на берегу рыбу разделывали, солили, укладывали в бочки и в ящики.