Он выругался по-русски, выражая ярость и недоверие. Фрэнкс заткнул Громику рот кляпом и схватил его за лицо, зажав его голову. В это же время Стоунз развязал левую руку русского, закатал рукав его рубашки и поднял его обнажённую руку. Громик попытался оттянуть её назад, сгибая в локте, но Стоунз оказался сильнее.

Кайт посмотрел на Масуда сквозь балаклаву, и тот показал, что камера снова ведёт запись. Кайт очень осторожно достал стеклянную бутылку из коробки, набрал немного жидкости в пипетку и пошёл вперёд.

«Пять-шесть капель на кожу, и к утру ты умрёшь», — сказал он. Тело Громика обмякло. Он больше не оказывал физического сопротивления. В его глазах стояли слёзы. Сквозь кляп он произнёс:

«Пожалуйста! Пожалуйста, сэр!»

«Расскажите, пожалуйста, все, что вам известно о директоре Макарове и программе «Иуда»?»

Громик не был готов уступить такому требованию. Он закрыл глаза.

Кайт видел, что он пытается проявить хоть какое-то достоинство; он все же мог выбрать смерть вместо сотрудничества.

«Дайте мне его руку», — сказал он Стоунсу.

Стоунс поднял руку. Громик снова начал сопротивляться, пытаясь притянуть её к себе. Он был силён, но его усилия были тщетны. На лбу у него выступил пот. Он кричал сквозь кляп.

«Подождите!» — крикнул он едва слышно.

Кайт показал Фрэнксу, что нужно вытащить кляп. Громик попытался отдышаться.

«Ты убьешь меня?» — спросил он, глядя на Кайта в недоумении.

«Что вы хотите знать?»

«Гарантия того, что все покушения на жизнь граждан Великобритании и Америки прекратятся. Имя Питера Гэлвина будет исключено из списка ИУДЫ. И чтобы вы не пытались найти Марту».

«Я забыл, Марта!» — ответил Громик. «Я же говорил! Всё уничтожено».

«Она в безопасности?» — спросил Кайт. «Моя семья. Они будут атакованы?»

«Конечно, нет!» — Громик в отчаянии посмотрел на свою открытую кожу.

«Всё, что вы захотите. Всё, что вам нужно. Я могу вам это гарантировать. Могу назвать вам имена, программы. Могу заверить вас, что Москва ничего о вас не знает. Если бы знала, они бы ваше настоящее имя назвали ИУДОЙ». Он дышал очень часто, пот стекал по его лицу. «Всё это зашло слишком далеко. Вы зашли слишком далеко. Пожалуйста, не причиняйте мне вреда. Умоляю вас».

Это было жалкое зрелище, некогда гордый человек – презрительный и отталкивающий –

Дошёл до мольб. Кайт ожидал, что Громик сдастся, но не так быстро и с таким недостойным видом. Под дизайнерской одеждой и круглогодичным загаром он всё ещё оставался мелким бандитом из Воронежа, от которого витала жестокость, словно запах его любимого масла пачули.

«Ты понял?» — спросил он.

«Каждое слово», — ответил Масуд.

Кайт снял перчатки и повернул левую руку ладонью к земле. Он поднёс пипетку к коже и позволил нескольким каплям жидкости упасть на костяшки пальцев.

«Физраствор», — сказал Масуд.

В своём последнем унижении Громик смотрел в камеру, желая взять свои обещания обратно, стереть свои жалкие признания. Он пытался вырваться из рук Стоунов и Фрэнков, но они продолжали его держать.

«Вы, блядь, ублюдки. И теперь вы меня обратно вышвырнете, да? В полицию?»

«Все это было напрасно?»

«Не зря», — сказал ему Кайт. «Кто знает, что произойдёт дальше? Эмираты, возможно, тебя освободят. Ты мог бы убедить их, что не имеешь никакого отношения к убийству Аранова. Может быть, ты знаешь кого-то в правящей семье, кто мог бы спокойно поговорить с шейхом и вернуть тебя домой в Россию. Мы просто хотели убедиться, что ты понимаешь, что поставлено на карту».

Рита достала из кармана фотографию и поднесла её к лицу Громика. Это был снимок его сына Миши, сделанный летом в Калифорнии камерой видеонаблюдения BOX 88.

«На всякий случай, — сказала она. — Нарушишь слово, и произойдут две вещи. Мы отправляем эту плёнку на Лубянку, чтобы твои коллеги знали, как легко и дёшево ты их сдал. И если Питер хотя бы заподозрит, что за ним кто-то гонится, или его друзьям и семье что-то угрожает, твой сын умрёт. Эта чёрная сука позаботится об этом».

75

Они были в аэропортах, когда появились фотографии Девяткина.

Фрэнкс и Стоунз зарегистрировались на стойке British Airways в Дубае, Кайт и Рита сели на машину в Абу-Даби и вылетели рейсом Etihad.

Кайт посмотрел на свой телефон. На фотографиях, сделанных всего несколько мгновений назад, Девяткин стоял на набережной в Хельсинки, а Павел рядом с ним держал – как же иначе! – крикетный мяч. Кайт понятия не имел, как этот мяч оказался у него в Финляндии холодным октябрьским утром, но всё же улыбнулся, увидев озорство Павла. Годами, когда работа сводила их к общению, русский находил способ упомянуть крикет в их переписке – эта шутка длилась с 1993 года. Павлу уже почти семьдесят, и он вполне мог бы прожить свои последние годы, не рискуя жизнью и свободой ради бокса 88. И всё же он отказался уйти.

«Я ненавижу Путина даже больше, чем коммунистов», – сказал он Кайту. «По крайней мере, Хрущёв пытался что-то изменить. Брежнев и остальные – у них не было выбора. Они были заперты в системе. Путин и силовики были свободны в своём выборе, и они решили отнять у нас будущее, за которое мы боролись. За нами всё ещё следят. Нам всё ещё угрожают. Они убивают и воруют. Они красят школы и больницы, чтобы те выглядели лучше, но денег на книги и лекарства нет – всё украдено. Лучшие люди – учёные, врачи – уехали, потому что зачем оставаться в такой прогнившей стране? А у силовиков есть футбольные команды, личные самолёты, суперъяхты и острова в Карибском море. У них есть женщины, большинство из которых младше их собственных детей. Они – отбросы общества».

Как будто в противоречие с его словами, в этот самый момент Михаил Громик сидел один в сырой камере центральной тюрьмы Аль-Авир, одетый только в тонкий белый халат и шлепанцы, одноразовую бумажную маску и пару очков.

Пластиковых перчаток. У него отобрали мобильный телефон и часы Rolex Oyster. Из-за COVID Громику отказали во встрече с адвокатом, и он мог общаться с внешним миром только по видеосвязи или через таксофон. Никто из российского консульства не пытался с ним связаться. Он не знал, кого ещё арестовали в связи с сорванным покушением и как эта история освещалась в международных СМИ. Он не получал никаких письменных сообщений из Москвы и не мог рисковать, пытаясь связаться с Макаровым по тюремному телефону. Для заключённых были отведены звукоизолированные комнаты, чтобы они могли общаться онлайн с родными и друзьями, но Громик знал, что всё, что он скажет, будет прослушано DSS. С момента прибытия в тюрьму он ел только жирную тушеную баранину и немного варёного риса. У него не было кровати, чтобы спать, только рваный, кишащий клопами матрас и одеяло, которое зудело и воняло застарелым потом. Общие душевые в тюрьме кишели насекомыми, а туалеты были настолько грязными, что Громик давился, когда пользовался ими. Тяжело ему было не только от лишений, но и от осознания того, что он поддался на уловку Гэлвина и опозорил ФСБ. Предательство Девяткина не служило оправданием; его просто одурачили. Жить с этим знанием было всё равно что жить на ранней стадии изнурительной болезни.

Жажда мести пылала в сердце Громика, но он не мог действовать. Даже если бы он ждал, выжидая в дубайской тюрьме своего освобождения и благополучного возвращения сына в Москву, оставался фильм. МИ-6 могла бы опубликовать его и продемонстрировать всему миру трусость Громика. Он не видел выхода из своего затруднительного положения, не мог убедить власти в том, что ничего не знал о радиоактивном изотопе. Кто ему поверит? Лаптев и Затулин наверняка были арестованы и тоже утверждали, что невиновны в предъявленных обвинениях. Громик предполагал, что они томятся в каком-то другом отделении той же тюрьмы. Эмиратцы держали их отдельно, поэтому было невозможно выяснить их истории; несомненно, каждый из них уже скомпрометировал другого.

Такие мысли роились в голове Громика, пока он ждал встречи с прокурором. Он не видел выхода из ловушки, которую устроил ему Гэлвин и в которую он так лениво попался. Если бы только он мог передать сообщение Инаркиеву, переправить его, подкупив охранника. Должен был быть способ напасть на Гэлвина, не подвергая риску Мишу; они должны были раскрыть суть плана МИ-6, найти доказательства, которые показали бы миру невиновность ФСБ в предъявленных ей обвинениях. Возможно, существовал способ…

Что ему следовало сделать в 1993 году: найти заполненное Мартой заявление на визу и скрыться с ней в Лондоне. Но где начать искать такие документы? В то время ещё не было компьютеров. Громик всё уничтожил. Он не мог придумать, как спастись. И зачем Инаркиеву помогать? Скорее всего, его уже отозвали в Москву, или он сам находился на допросе в эмиратах.

Выхода не было видно. Все пути были для него закрыты.

76

Последней осталась Кара Джаннауэй, единственный член лондонской команды Кайта, который ещё не вернулся домой. Остальные улетели так же, как и прибыли. Оставшись незамеченными.

В ночь ареста Громика она была слишком усталой, чтобы пойти домой с Тоби, и вместо этого вернулась в гостиницу «Холидей Инн», где проспала почти до полудня. К тому времени Наталью отпустили власти, а Марк Шеридан сообщил Департаменту безопасности, что она работала на МИ-6.

и не был замешан ни в каком преступном сговоре. Тоби тоже уехал домой, пообещав пригласить Кару на праздничный ужин в Zuma. Она должна была вернуться в Лондон на выходных; это был их предпоследний вечер вместе.

Она, конечно, хотела остаться в Дубае, но Кайт никогда об этом не говорил: слишком много проблем требовалось решить, а личная жизнь Кары Джаннауэй, по понятным причинам, не была ни для кого приоритетом. Тоби ясно дал понять, что будет бороться за то, чтобы они стали тем, что ЦРУ называло «тандемной парой». Операция Аранова увенчалась триумфом, и Кара сыграла свою роль. Оставаясь в Дубае, она могла бы учиться у Тоби и продолжать быть ценным активом для BOX 88. В случае нового глобального локдауна присутствие ещё одного сотрудника на земле в Персидском заливе могло бы оказаться полезным. Эти аргументы они репетировали каждый раз, когда бывали вместе. И всё же Кара скептически относилась к её шансам. Она всё ещё находилась на ранней стадии своей карьеры. Кайт, возможно, хотел бы оставить её в Лондоне, не в последнюю очередь потому, что, оставшись в Дубае, она могла бы стать для Тоби помехой. Собрав вещи из номера в отеле Holiday Inn, она в последний раз поплавала в бассейне на крыше, а затем написала Наталье, чтобы узнать, все ли с ней в порядке.

Нет ответа. Голосовая почта сообщила, что телефон выключен. Кара отправила сообщение в WhatsApp, но на дисплее появилась лишь одна серая галочка. Она

Предположили, что DSS конфисковала телефон Натальи, чтобы изучить его содержимое. Обеспокоенная благополучием подруги, Кара остановила такси на стоянке у отеля и объяснила, как добраться до её квартиры в районе Аль-Худайба. Стремясь как можно скорее покинуть Дубай, Кайт и остальные почти ничего не сделали для того, чтобы Наталья была в хорошем психическом состоянии; возможно, она была сильно потрясена пережитым и нуждалась в уходе. Ответственность за это лежала прежде всего на Тоби, но он весь день провёл в Джамбири, поддерживая прикрытие. У него не было времени заботиться о ней.

Когда Кара подошла к входной двери, из дома Натальи выходила женщина, так что звонить в квартиру не пришлось. Вооружившись букетом цветов, бутылкой белого вина и пачкой любимых сигарет Vogue, Кара поднялась по лестнице на третий этаж. Она уже собиралась постучать, когда услышала за дверью тихий мужской голос. Наталия ответила по-английски, явно в хорошем настроении. Кара подумала, не зашёл ли к ней в спальню клиент, турист, оплачивающий её время почасово.

Конечно, нет. Она слишком много заработала на Себастьяне Глике, чтобы возвращаться к старым привычкам. ЯЩИК 88 выкупил её из этой жизни.

И тут снова раздался мужской голос, его невозможно было спутать. Это был Тоби.

На мгновение Кара почувствовала волнение от того, что он здесь, от того, что она его увидит. Она чуть не постучала и не окликнула его по имени. Затем она услышала, как он сказал: «Я возвращаюсь в постель», и всё рухнуло.

Кара отступила от двери. Из всех людей она вспомнила Оксану Шарикову, соблазнённую и брошенную Лакланом Кайтом много лет назад.

Она осталась одна в Воронеже и задавалась вопросом, почему отдала своё тело и разум мужчине, которому она была так безразлична. Почему этим мужчинам было так трудно удовлетвориться одной женщиной? К чему они стремились, что оставляли за собой след разрушений? Безжалостность и самодовольство Ландау вызывали у неё отвращение. Привязанность, которую Кара испытывала к Наталье, испарилась, превратившись в безмолвный гнев.

Она всё ещё могла бы постучать и поговорить с ними, но не хотела, чтобы образ их сплетённых тел преследовал её в последующие недели и месяцы. Вместо этого, ошеломлённая и униженная, Кара спустилась вниз, вернулась в отель и взяла такси до аэропорта. К тому времени, как она уехала из Дубая, Ландау отправил ей несколько сообщений на телефон и позвонил четыре раза, словно почувствовав неладное.

Кара Джаннауэй больше никогда его не видела и не разговаривала с ним.

77

Лаклан Кайт сидел у окна своего кабинета в «Соборе», глядя на Кэнэри-Уорф. На воде плавали две лодки, между башнями прогуливалась горстка пешеходов. Город был неподвижен под бескрайним небом Веджвуда. Он приехал в штаб-квартиру, чтобы забрать кое-какие файлы и позвонить по секретному номеру Уорду Ханселлу в Нью-Йорк. Кабинет был пуст. На его столе были разбросаны последние газетные статьи о предотвратённом убийстве в Дубае. Большинство статей и комментариев уже были отправлены в иностранные разделы; Ковид и королевская семья вернули себе привычные места на первых полосах. Он оставил свою счастливую серебряную шкатулку в ящике стола и, достав её, открыл крышку, чтобы прочитать надпись внутри: « Лахлану, от папы» .