Он почти сразу понял, что что-то не так. Словно огромная тень пронеслась по каюте, приглушая свет во всех комнатах. У Касеты возникло странное, дезориентирующее ощущение, будто он теряет зрение. В растерянности и с головокружением он зашёл в ванную и посмотрел на своё отражение в зеркале. Он включил лампу над раковиной, но это не помогло. В комнате стало почти совсем темно.

Вернувшись в спальню, он спотыкался, его левый глаз дёргался, и потянулся за мобильным телефоном. Он уже тысячу раз без труда закапывал капли; ничего подобного раньше не случалось. Он попытался найти номер своего врача в Дариене, но не мог сосредоточиться на экране. Руки дрожали, но ему удалось позвонить, соединившись с последним набранным номером. Звонил Джерри, его куратор в ЦРУ.

«Сол? Как тебе такое уединение? Хорошая рыбалка?»

Телефон бесконтрольно двигался в его руке. Касета обнаружил, что разговаривать по нему практически невозможно.

«Джерри». Его голос был очень слабым. Он так старался. Это было похоже на то, как будто во сне хочется кричать, но не получается издать ни звука.

«Сол? Ты в порядке? Я тебя не слышу».

«Помоги мне», — выдохнула Касета. «Пожалуйста, Джерри. Что-то происходит…»

2

Лаклан Кайт сидел на деревянной скамейке на краю Кью-Грин, наблюдая за своим первым крикетным матчем этим долгим, полным разрушений летом. В одной руке он держал мобильный телефон, в другой – американо, а рядом на сиденье лежали разбросанные обрывки газеты « The Sunday Times» . Стоял палящий июльский день, игроки были в кепках и мятых белых шляпах, едва защищавших от палящего солнца. Кайт мечтал оказаться среди них, отбивать мячи на скользкой дорожке или противостоять безобидным боулерам противника, быстро набирающим полтинник и берущим три калитки после чая. Он скучал по простому товариществу крикетной команды: по ощущению того, что поставленное на карту – обидное поражение, почетная ничья, волнующая победа – одновременно невероятно важно и в то же время, по большому счету, совершенно незначительно. Как и Кайт, все мужчины в аутфилде были среднего возраста, шутили и уговаривали друг друга, хватаясь за ноющие спины и ковыляя на ослабевших коленях. Выбери он другой путь, он стал бы одним из них: юристом, кинорежиссёром, ресторатором. Но в BOX 88, даже спокойным летом 2020 года, оставалось очень мало времени для крикета.

Кайт был в задумчивом настроении. Он приехал в Кью из дома престарелых «Осборн и Саксони» в Строберри-Хилл, намереваясь посетить ботанический сад, чтобы прочистить голову, но вместо этого остановился у грина, чтобы посмотреть игру. Его матери, Шерил, в начале года поставили диагноз «болезнь Альцгеймера». Врач описал её умственное и физическое состояние как одно из самых интенсивных, с которыми он когда-либо сталкивался. Из-за ограничений, введённых пандемией, Кайт не видел её лично больше двух месяцев. За это время она упала и теперь передвигалась в инвалидной коляске. Он ждал мать на территории дома престарелых на скамейке, в хирургической маске и тугих латексных перчатках, в тонком пластиковом фартуке, прикрывающем его…

грудь и бёдра. Чтобы ещё больше защитить её от возможного заражения, из главного дома вынесли кресло и поставили его под небольшой беседкой в двух метрах от Кайта. К скамейке был прикреплён флакон дезинфицирующего средства для рук и наклейка с указанием правильной дистанции. На дереве были вырезаны строки из Священного Писания – посвящение бывшей жительнице:

«Душа их будет, как напоенный водою сад;

И они больше не будут страдать.

Это был мрачный час, прерываемый редкими криками пациентов в беде: старуха кричала, зовя медсестру; хриплый мужчина умолял об облегчении боли. Его мать была одета в синие льняные брюки и бледно-розовую блузку. Ее редеющие волосы теперь были совершенно белыми; они слабо шевелились на теплом ветру, как паутина. Были моменты во время их разговора, в которые Шерил казалась ясной, сетуя на свое пленение, горько критикуя медсестер, которые ухаживали за ней, и сетуя на скуку своих долгих, однообразных дней. Виноват был Кайт, сказала она. Он заключил ее в тюрьму. Кайт знал, что не мог ничего сказать или сделать, чтобы оспорить это утверждение или даже утешить ее; Шерил всегда обладала иррациональной вспыльчивостью, которая была усилена ужасной болезнью. Они никогда не были близки; Действительно, можно смело сказать, что Кайт большую часть жизни старался держаться от матери как можно дальше. Однако на закате её жизни он чувствовал глубокую ответственность за её благополучие. Она вырастила его одна после безвременной кончины отца; Кайт был её единственным ребёнком и, за исключением жены Изобель, с которой он жил раздельно, и маленькой дочери Ингрид, единственным живым родственником.

«А как поживает Марта?» — спросила она.

Марта Рейн была подружкой Кайта на протяжении большей части его взрослой жизни.

Теперь она жила в Нью-Йорке со своим мужем.

«Я больше не с Мартой, мама», — объяснил он. «Она вышла замуж за другого. Давно. Помнишь? У них двое детей. Она живёт в Америке».

«Я уехала в Америку в 1970 году», — мечтательно ответила она. Шерил была моделью в шестидесятых, пользуясь успехом Твигги и Джин Шримптон.

«Было так жарко. Даже жарче, чем сегодня». Её голос, обычно такой сильный, теперь был слабым и неразборчивым. «А как же Изабель?»

«Изобель в Швеции с матерью, — ответил Кайт. — Она передаёт тебе привет».

«Она родила ребенка?»

Кайт дважды сказал своей матери, что Изабель родила девочку.

Он присылал ей видео и фотографии ребёнка в WhatsApp. По его просьбе в доме открыли бутылку Moët & Chandon в честь того, что Шерил впервые стала бабушкой. В её комнате, где не было COVID, они чокнулись за Ингрид по FaceTime, прижимая края бокалов с шампанским к экранам телефонов. Это был новый способ семейной близости: отстранённый, пикселизированный, холодный.

«Я же говорил тебе, мама», — сказал он, стараясь не выдать своего нетерпения. «У неё родилась девочка».

Ингрид. Они оба в Швеции. Помнишь фотографии, которые я тебе прислала?

«Они у тебя в телефоне».

Выражение лица Шерил стало укоризненным.

«Почему ты не с ней?» — потребовала она, и угли ее вспыльчивого, подозрительного нрава вспыхнули.

«Я тоже это объяснял», — сказал он, негодуя на болезнь матери, как и на палящее солнце в этом безликом, ухоженном саду, на пот на руках под тугими латексными перчатками. «Мне пришлось лететь обратно в Лондон по работе. Потом нас заперли. Я так и не смог вернуться в Стокгольм, чтобы увидеть их».

Это была не вся правда, или что-то близкое к ней. Кайт не разговаривал с Изобель больше месяца. Она отказывалась отвечать на его звонки, вместо этого писала, что «пересматривает свою жизнь» и предпочитает не пускать Ингрид в свою жизнь.

«в безопасности в Швеции». Она всегда знала, что Кайт работает на британскую разведку; но она не учла, что её собственная безопасность находится под угрозой.

В начале года её похитили члены иранской банды, охотившейся на Кайта. Её страдания могли привести к гибели их будущего ребёнка; разве Кайт не понимал, что теперь ему придётся уйти с работы, чтобы обеспечить безопасность семьи в будущем? Кайт отказался одобрить такое решение, утверждая, что похищение было единичным случаем, кратковременным кризисом, который больше никогда не повторится. Однако требования секретности не позволяли ему подробно обсуждать произошедшее и объяснять, почему они не будут добиваться справедливости в суде.

Сделать это означало бы рисковать раскрытием существования BOX 88, теневой англо-американской разведывательной службы, которой он посвятил свою трудовую жизнь и о которой Изобель ничего не знала. Ингрид была всего несколько дней…

Кайт, будучи пожилым, скрылся от мира, сказав жене, что скоро вернётся в Лондон, чтобы возобновить работу в МИ-6. Этого простого нарушения оказалось достаточно, чтобы разрушить ткань их отношений; доверие, которое они выстраивали более шести лет, было разрушено не чем-то обыденным, вроде лжи или измены, а требованиями тайного мира.

На Кью Грине был пойман мяч, сделанный с помощью петли и подачи, положивший конец 65-му иннингу невысокого, широкоплечего южноафриканца, прозванного товарищами по команде «Дикарем». Раздались жидкие аплодисменты от жен и подруг, сидевших на ковриках у края границы поля. Пожилая пара прошла перед скамейкой Кайта, оба без масок, оба держались на палках. Вдали, на выжженном солнцем аутфилде, дети бросали пластиковую игрушку щенку и радостно хлопали в ладоши, когда тот прыгал и носился. Самолет с ревом снижался к Хитроу. Кайт услышал внезапный, неожиданный крик чайки и перенесся в детство, когда тупики и бакланы кружили над пляжем в Киллантрингане, отеле его матери на западном побережье Шотландии.

«Локи?»

Кайт поставил кофе и посмотрел вверх, прикрывая глаза от солнца.

Кара Джаннауэй стояла перед ним в солнцезащитных очках, туфлях на танкетке и красном летнем платье. Они не договаривались о встрече, но Кайт не удивился её появлению: фиксация на его телефоне означала, что BOX

Она могла найти его круглосуточно. Её незапланированное появление означало дело. Она бы не стала беспокоить его в воскресенье, если бы это не было важно.

«Привет», — сказал он. «Любишь крикет?»

«Ты, должно быть, шутишь». У неё был резкий акцент жителя восточного Лондона, и она обращалась с ним почти небрежно, что нравилось Кайту. «Спортивный эквивалент наблюдения за сохнущей краской. В сравнении с этим коронные чаши выглядят захватывающе».

«Это потому, что ты этого не понимаешь», — ответил он, жестом приглашая Кару сесть рядом с ним. «Тебе не нужно соблюдать социальную дистанцию», — добавил он. «Я уже переболел чумой».

Кара пришла в BOX 88 из МИ5, сыграв решающую роль в освобождении Кайта из той же иранской банды, которая держала Изобель в заложниках. Ей было двадцать семь лет, она обладала воображением, но практичностью, была храброй, но не безрассудной. Вместе с Кайтом и несколькими другими она вошла в состав костяка сотрудников BOX 88.

Во время всемирного карантина она жила в квартире недалеко от временной штаб-квартиры агентства в Челси. Кайт очень к ней привязался.

«Забавно, — сказала она, сметая пыль со скамьи и поправляя платье, садясь. — Так чего же я не понимаю в крикете, мистер Кайт?»

«Что такого захватывающего в том, что группа мужчин стоит посреди поля и в течение восьми часов перекидывает друг другу мяч?»

Ему понравилось, что она не сразу сказала ему, почему она здесь.

«Язычник». Он покачал головой с преувеличенным разочарованием и указал на игроков. «Всё, что вам нужно знать о нашем бизнесе, лежит перед вами».

«Правда?» — Кара сняла солнцезащитные очки. — «Ну, продолжай, Гэндальф».

«Просвети меня».

Кайт поставил пустую чашку из-под кофе на скамейку.

«Видишь этого человека, идущего в центр?» На площадку вышел новый бэтсмен, заменивший недавно ушедшего «Сэвиджа». «Вероятно, противник ничего о нём не знает. Он может быть их лучшим игроком, а может быть совершенно безнадёжным. Это загадка».

Бэтсмену было не меньше пятидесяти пяти лет, он был в чёрных кроссовках и плохо подобранном шлеме. Его рубашка была вывернута наизнанку и заправлена сзади.

Две лямки его защитных щитков свободно свисали с его ног.

«Я ставлю на то, что это безнадежно», — сказала она.

«То же самое и с бэтсменом, — продолжил Кайт. — Он наблюдает с расстояния в пятьдесят метров, но мало что знает о боулерах, и ещё меньше — о подаче. Отскочит ли мяч или останется низко? Закрутится ли он или уйдёт за калитку? Сможет ли боулер переместить мяч в воздух, или погода слишком жаркая для замаха?»

«Слишком жарко для чего?» — перед ними пробежал лабрадор, радостно лая с поводка. «Я буквально ни слова не понял из того, что вы только что сказали. С таким же успехом вы могли бы разговаривать с этой собакой».

«Это метафора, Кара. Ты же знаешь, что такое метафора, правда? Крикет как вариант жизни. Этот человек теперь стоит на страже», — Кайт снова имел в виду нового бэтсмена. «Он должен защищать свою калитку. Он должен набирать очки для своей команды. Он должен выстроить партнёрские отношения с игроком на другом конце поля. Им нужно общаться. Они будут запрашивать очки, чередовать страйки. Им нужно научиться доверять друг другу».

«А что, если его нет дома?» — спросила Кара.

«Именно! Всё может закончиться в следующие тридцать секунд. Он мог проехать сотню миль, чтобы оказаться здесь сегодня, отбивать в западном Лондоне, набрать несколько очков, чтобы вернуться домой с чувством удовлетворения. Но он может вылететь с первого же удара. Тогда ему придётся весь день сожалеть о своём броске, стоять на поле под палящим солнцем в тридцать пять градусов и думать только о долгой дороге домой».

«Я все еще жду метафору».

Кайт замялся. Ему вдруг захотелось, чтобы Кара отнеслась к тому, что он собирался ей сказать, серьёзно.

«Мы делаем неизвестное известным», — сказал он, пронзив её взглядом, который лишил её игривости. «Речь идёт о коллективной и индивидуальной ответственности. Об одиночестве и лидерстве».

«Прежде всего, речь идет о доверии».

Она быстро кивнула. Кайт понял, что задел кого-то за живое, и ждал ответа Кары. Но тут рухнула калитка, разрядив напряжение.

«О, смотрите, его нет», — сказала она.

И действительно, новый бэтсмен подал чистый второй мяч, и звук быстрого, тихого звона разбитых калиток разнесся по всему полю. Полевые игроки разразились ликованием и сбежались, чтобы поздравить боулера, иронично соприкасаясь локтями в современном стиле.

«Неудачный удар», — заметил Кайт. «Обыграл всё. Кстати о лидерстве, что ты здесь делаешь?»

«В Америке проблемы», — сказала она. «Кто-то на Иуде. Похоже на ещё одного Скрипаля, только на этот раз им повезло больше».

У Кайта сжалось сердце. «ИУДА» — это список российских разведчиков, военных и учёных, проживавших на Западе, которые стали объектами ответных убийств со стороны Москвы. Александр Литвиненко был ИУДОЙ 47, Сергей Скрипаль, бывший сотрудник ГРУ, подвергшийся нападению в Солсбери двумя годами ранее, — ИУДОЙ 54.