Они ехали какое-то время через берёзовые и сосновые леса, наконец, добравшись до Домодедово чуть позже шести. Рейс Кайта был запланирован на восемь пятнадцать. Он заплатил водителю долларами, сказал ему найти его, если тот когда-нибудь приедет в Уокингем, и вошёл в аэропорт, разыскивая стойку «Аэрофлота» в Воронеже. В терминале стоял тот же запах хлорки, те же безумные толпы, но здание выглядело ещё более обветшалым. Шереметьево было построено к Олимпиаде 1980 года; Домодедово же было ещё более обветшалым. Очередь к стойке регистрации представляла собой толпу пассажиров, размахивающих билетами и документами о проживании, которую Кайту удалось обойти благодаря…

вмешательство удивительно красивой стюардессы Аэрофлота, которая открыла новую очередь и жестом пригласила его пройти вперед.

«Вы надолго в Воронеже?» — спросила она, улыбаясь Кайту так, как ни одна женщина ему еще не улыбалась.

«Месяца три», — ответил он, и горло у него внезапно пересохло. Она была светлокожей и голубоглазой — настоящая богиня.

«Возьмите, пожалуйста, эту брошюру о городе», — сказала она, протягивая ему буклет с цветной фотографией православного собора с розовыми куполами на обложке. Кайт заметил длинные, тонкие пальцы с идеально ухоженными ногтями.

«Спасибо», — ответил он.

«Я вижу вас в самолете, мистер Гэлвин», — пообещала она, снова улыбаясь и надписывая этикетки на его чемоданах.

«Увидимся там», — сказал он, понимая, что интерес женщины к нему был скорее конъюнктурным, чем романтическим, но тем не менее польщённым. Он наблюдал, как его чемоданы исчезают в недрах аэропорта, взял сумку и отправился на поиски еды.

На стороне отправления работало кафе, предлагавшее лишь чай и кофе, немного сушеной выпечки и несколько открытых сэндвичей, которые выглядели так, будто их выставляли со времён путча 1991 года. Кайт был голоден и покупал всё, что хоть немного напоминало съедобное: круассан – квадратик белого хлеба, покрытый ломтиками салями, ещё один, намазанный маслом и красной икрой, с печальной веточкой укропа сверху. Он ел круассан, дожидаясь, пока остынет чашка радиоактивно горячего чёрного кофе, и вдруг, к своему ужасу, увидел, что мимо кафе проходит парень, которого он знал по Алфорду. Кайт молил Бога, чтобы его не заметили.

«Локи?»

Его звали Руперт Хауэлл, более известный по прозвищу «Лэзенби», он был спортсменом на два года старше его, забил сто голов в матче против Харроу и прославился тем, что соблазнил дочь особенно отвратительного заведующего пансионом.

«Руперт. Какое совпадение».

Где бы вы ни были, где бы вы ни находились, где-нибудь за углом всегда найдётся старый олфордиец. Кайт встал, вытер пальцы бумажной салфеткой и пожал руку Хауэллу. У Кайта не возникло ощущения, что Хауэлл спешит на рейс.

«Вы едете в Воронеж?»

Он взглянул на буклет. Прямо над изображением собора было написано кириллицей слово «Воронеж».

«Да», — ответил Кайт. «А ты? Куда ты направляешься?»

Учитывая его удачу, Кайт ожидал, что Хауэлл скажет ему, что они летят одним рейсом. Он с облегчением узнал, что Лэзенби действительно летит в Ростов-на-Дону.

«Здесь можно заработать кучу денег», — сказал он, понизив голос до заговорщического бормотания. «Много пальм можно скрестить с серебром, понимаешь, о чём я?»

Кайт сказал, что прекрасно понимал, что имел в виду, и опустил взгляд на свой кофе, надеясь, что Хауэлл оставит его в покое. Чем дольше он будет торчать здесь, тем большему риску он будет подвергать своё прикрытие.

«А ты?» — спросил он, не поняв намёка. «Что Воронеж готовит Лаклану Кайту? Я там никогда не был».

«Встречаюсь с другом», — ответил Кайт. Он не хотел говорить, что преподаёт английский или просто путешествует по России ради удовольствия. «Он учится в университете, пригласил меня».

«Ага».

Разговор продолжался в том же духе некоторое время. Кайт узнал, что Лэзенби работает в американском банке, у него есть русская девушка в Ростове, ещё одна в Москве, и что он «не вспоминал об Элфорде с того дня, как уехал». Прощаясь, он дал Кайту номер своего офиса в Москве, попросив связаться с ним, если будет проездом.

«Тебе стоит остаться здесь подольше», — крикнул он. «Или вернуться, как только закончишь учёбу». Кайт вздрогнул, увидев брешь в своей легенде. «Счастливого полёта, Локи».

Он сел за стол, кофе уже остыл до комнатной температуры. В пределах слышимости собралось с полдюжины человек, и любой из них мог оказаться агентом ФСК, пристально следящим за ним. Кайт фотографировал их взглядом. Если он увидит их во время рейса в Воронеж, у него могут возникнуть проблемы. Допив кофе, он взял сумку и направился к выходу на посадку.

Час перед взлётом превратился в настоящее представление: сначала группа агрессивных полицейских устроила шантаж, требуя предъявить документы о проживании; затем пьяная ссора двух толстых русских, спорящих о том, кто кому наступил, когда они укладывали багаж на багажную полку; и закончилось тем, что красавица-стюардесса принесла Кайту шарик коньяка в качестве аперитива перед полётом. Она намеренно не отпускала его руку своей безупречно ухоженной рукой, ставя бокал на подставку.

«Если вы боитесь летать, мистер Питер. Меня зовут Елена. Если вам что-то понадобится, дайте мне знать».

По причинам, которые Кайт считал свойственными русскому гостеприимству, к коньяку подали небольшую белую тарелку, на которую Елена положила дольку лимона и пакетик сахара. В салоне стоял запах застоявшегося летнего пота и табака, перемежаемый резким запахом химического освежителя воздуха, шипевшего в клапанах кондиционера. Все пассажиры в хвостовой части самолёта курили, стряхивая пепел на потёртый, выжженный ковёр. Кайт уснул вскоре после взлёта, а проснувшись, обнаружил, что они летят в темноте. Двигатели надрывно гудели, самолёт подпрыгивал, как трактор по изрытому полю. Держась за сиденья, он прошёл по всему салону, всматриваясь в каждое лицо, но не увидел никого знакомого из «Домодедово», только тех пассажиров, которые видели, как его проводили в начало очереди к стойке «Аэрофлота». Елена протиснулась мимо него, сказав:

«Турбулентность» — хриплым шёпотом. В конце прохода из камбуза вышла вторая стюардесса, почти такая же эффектная, как Елена, и велела Кайту сесть и пристегнуть ремень безопасности. Через пятнадцать минут самолёт приземлился в Воронеже.

Кайту сообщили, что его будет ждать кто-то из Института Диккенса. Паспорт ему предъявлять не пришлось, и он без труда забрал багаж. В зале прилёта его действительно встретил очень высокий мужчина в дешёвом коричневом костюме, представившийся Даниилом.

«Как Дефо», — сказал он. У него был высокий голос, живые глаза и волосы на груди, растущие до самого кадыка. «Вы знаете Даниэля Дефо?»

«Конечно», — ответил Кайт, пожимая ему руку.

Русский держал в руках листок бумаги с именем ПЕТР.

На нём большими чёрными буквами было написано «ГАЛВИН». Он скомкал его в шарик и бросил в мусорное ведро из металлической сетки. Аэропорт представлял собой просторное двухэтажное здание, ненамного больше загородного магазина «Cash 'n' Carry» в Странраре, где Кайт провёл немало подростковых вечеров, закупая продукты для отеля своей матери. Было уже больше десяти, и тускло освещённая парковка была почти заполнена. Даниил объяснил, что отвезёт Кайта прямо к месту его проживания, а затем заберёт его в восемь часов, чтобы он смог приехать в «Диккенсе» в первый день. Он спросил, понравился ли ему полёт, и дружески поговорил о новой России. У Кайта сложилось впечатление, что ему было неловко за условия в многоквартирном доме, где жил Гэлвин.

«У вас будет электричество, но, к сожалению, бывают перебои с электроэнергией. Это обычное дело, и вас это не должно беспокоить. Также есть горячая вода. В вашей квартире есть душ. Моя жена сегодня днём поменяла постельное бельё. Теперь оно чистое. Советую вам всегда запирать дверь и быть осторожными, гуляя по ночам».

Это была первая реальная возможность Кайта опробовать псевдоним Галвин. Поначалу он думал, что ему, возможно, придётся взять на себя совершенно новую роль, но решил, что нет причин, чтобы поведение и манеры Галвина отличались от его собственных. Галвину было двадцать восемь, а не двадцать два. Он жил в Африке; Кайт никогда не бывал южнее Измира. Галвин вырос в пригороде Англии, единственный ребёнок счастливой супружеской пары из Уокингема; Кайт вырос в сельской Шотландии, сын овдовевшей манекенщицы, муж которой спился. Это были основные биографические различия между ними, но ничто не мешало Кайту и Галвину разделять одни и те же ценности, чувство юмора и мировоззрение.

«Вы преподаёте в школе?» — спросил Кайт. Он уже знал ответ: в Институте Диккенса был всего один класс и два постоянных преподавателя.

Первой стала начальница Даниила Катерина Бокова; вторым — Питер Гэлвин, который, как предполагалось, останется на своем посту еще несколько месяцев.

«Нет», — ответил Даниил, качая головой, словно ему не хватало необходимых навыков для успешного преподавания. «Вы — единственный. Моя начальница, Катерина Владимировна, вела у вас занятия, пока мы вас ждали».

«Сколько у меня будет учеников?»

Опять же, это был вопрос, на который Рита уже дала ответ.

«Сейчас у нас записалось четырнадцать человек. Некоторые приходят на весь курс.

Другие менее… — Даниил искал правильное слово: «Надежные».

Кайт мало что мог рассказать о Воронеже, выезжая из аэропорта по узкому шоссе, единственным источником света на котором были фары проезжающих машин. Наконец они проехали детскую площадку и свернули к кварталу однотипных многоквартирных домов, похожих на хрущёвки, которые Кайт видел по дороге из Шереметьево.

Даниил припарковался перед тускло освещённой пятиэтажкой и помог Кайту с багажом. Когда они вошли, к ржавой металлической двери были прикреплены порванные листовки. В здании было жарко и пахло кошачьей мочой; в вестибюле на пластиковых стульях сидела пожилая пара, вероятно, потому, что там было прохладнее, чем в их собственной квартире. Они встретили Кайта.

Русский. Он ответил: « Добрый вечер », но дал понять, что на этом его знание их языка заканчивается. Они удивлённо посмотрели на него, отметив иностранную одежду и иностранный акцент. Даниил сообщил ему, что лифт временно сломан.

«Нормально», — сказал он с понимающей улыбкой, неся сумки Кайта на несколько пролётов лестницы. «Просто здесь». Он открыл дверь на третьем этаже с надписью «9» и включил яркий верхний свет в квартире. «Надеюсь, вам хотя бы будет удобно».

Кайт огляделся. Он пришел к выводу, что Даниил настроен оптимистично. Квартира состояла из небольшой гостиной, узкой кухни и ванной комнаты с облупившейся раковиной и заляпанной занавеской для душа. Линолеум во всем доме был липким под ногами. Окно ванной было затянуто сеткой. В гостиной стоял черный диван из кожзаменителя, а из подлокотников кресла вытекала оранжевая губка; это напомнило Кайту соты внутри батончика Crunchie. Пара французских окон выходила на выложенный плиткой балкон, где москитная сетка была несколько раз проколота. Было неприятно жарко и душно. В спальне простыни действительно выглядели недавно помененными, но небольшой кусок обоев свисал с потолка, а на прикроватной тумбочке виднелись следы от потушенной сигареты. На кухне Кайт обнаружил вазу с фруктами, коробку конфет «Аленка» и бутылку водки, к которой прислонился конверт. Он открыл ее, пока Даниил искал вентилятор.

Дорогой Питер

Добро пожаловать в Воронеж! Надеемся, что вам понравился перелёт и ваше путешествие сюда было самым лучшим. комфортный.

Примите эти подарки от всех сотрудников Института Диккенса. Мы очень рады, что вы… Вот! Завтра мы покажем вам город, и вы начнёте свои первые занятия.

С нетерпением жду встречи с вами утром. Наслаждайтесь спокойным сном.

Искренне

Бокова Е.В.

Даниил нашёл небольшой электрический вентилятор и включил его в розетку в гостиной. Кайт предложил ему стакан водки, но русский покачал головой.

«Пью только по выходным, — объяснил он. — Как только начну, уже не остановлюсь».

Кайт ничего не ел с Домодедово и был голоден, но предполагал, что все рестораны в Воронеже будут закрыты. Он открыл холодильник. Там было...

Внутри немного свежего сыра и переработанного мяса, две большие бутылки воды, пачка масла, несколько простых печений и кубик черного хлеба.

«Так все в порядке, Пётр?» — Даниил явно хотел вернуться домой.

«У тебя есть все, что нужно?»

'Всё хорошо.'

Кайт подтвердил, что будет готов к восьми часам, попрощался с Даниилом и запер дверь. В кухонном шкафу он обнаружил несколько кусочков сахара, пачку чёрного чая и банку солонины с надписью «EC».

«Гуманитарная помощь». Не было ни чайника, ни консервного ножа. Он вскипятил воду на плите, достал из чемодана пачку сухой лапши и съел её, запивая рюмкой водки, расхаживая по квартире. В спальне было радио, а в гостиной — чёрно-белый телевизор. Кайт слышал разговоры в соседних квартирах, изредка визжал кот. Съев лапшу, он вскипятил ещё воды и заварил чашку чая, куря сигарету на балконе, наблюдая за движением транспорта на дороге в Воронеж. Вдали он видел мигающие огни аэропорта и тёмные очертания леса. Балкон был бы лучшим и самым очевидным местом, чтобы вывесить красный сигнал светофора для BOX, если бы это потребовалось; по обе стороны оживлённой дороги были трамвайные остановки, с которых одежду было бы хорошо видно.

Он докурил сигарету и вернулся в дом. Его ошеломила мысль о том, что всего пять дней назад он жил на широкую ногу в Пенли, спал на простынях из египетского хлопка, ел говядину по-бургундски , наблюдал, как Слоунс нюхает кокаин под мелодию «Золота дураков». А теперь он был в советском многоквартирном доме, переваривал готовую лапшу и черный чай, думал о Марте и о предстоящих долгих неделях. Он распаковал чемодан, принял душ под тонкой струйкой теплой сернистой воды и забрался в постель. Матрас был жестким, подушка мягкой и слегка влажной. Кайт плохо представлял себе свое новое окружение; казалось, его привезли в больницу среди ночи и оставили спать в темноте пустой палаты. Не было ни друга, ни коллеги, к которым он мог бы обратиться за советом или разговором, не было никакой возможности связаться с внешним миром. Лежа в темноте, он не чувствовал себя одиноким, но испытывал острое чувство изоляции, похожее на то, которое он провел в первую ночь в Олфорде, будучи тринадцатилетним подростком, недавно прибывшим из Шотландии.